Стоя на балконе, я думала о веселье, чувственности и безрассудстве, о том, каково это — быть человеком и быть лидером. Я думала об алой ленте, которой у меня больше не было, потому что я оставила ее в лесу, привязанной к кусту.
Я провела пальцами по губам. Я все еще чувствовала жар его рта и твердые плоскости его тела. Форму его члена, растущего для меня, его очертания, искусно трущиеся о мои складки сквозь одежду, твердость, прощупывающую мой клитор. Истерическое наслаждение, срыв прямо перед тем, как все зашло слишком далеко, прежде чем ощущения успели выплеснуться наружу. Долгие отголоски неутоленного голода.
Возможно, я остановила это. И все же я чувствовала шута повсюду.
Мама отказывалась отходить от меня ни на шаг. Она то и дело обнимала меня за талию или приглаживала волосы. Каждое прикосновение грозило мне слезами, под стать тем, что покалывали ее глаза.
Она проявляла чрезмерную заботу. Она прогнала служанку и сама приготовила мне ванну.
Я голодна? Хочу ли я свои любимые сливы на пару?
Как нога? Поможет ли еще одна подушка?
Всякий раз, когда я собиралась отмахнуться от матери, ее полное ожидания лицо заставляло меня передумать. Я была голодна. Моя нога выживет. Да, еще одну подушку, пожалуйста.
Когда я легла, она придвинула стул к моей кровати.
— Со мной все в порядке, мама, — настаивала я.
— Я знаю, — сказала она, набрасывая меховое одеяло на свое сиденье. — Я останусь всего на пару минут.
— Мама…
— Это не составит труда.
На рассвете я проснулась и обнаружила ее там же — она клевала носом, с открытым ртом и закрытыми глазами. Я позволила себе затаенную улыбку, но тут же прогнала ее, неодобрительно нахмурившись, когда она зашевелилась.
Элиот встретил меня у руин. Он бросился в пространство, и мы рванули навстречу друг другу, свалившись в объятия. Пока мы представляли собой беспорядочную кучу рук, он разглагольствовал мне в плечо. Представление о том, что мы с Поэтом потерялись, было тошнотворным. Монархия была в смятении, допрашивая всех о нашем исчезновении.
Элиот спросил, как я себя чувствую и не раздавил ли он меня своими объятиями.
Мое сердце подумало: У меня было то, чего желаешь ты. Я пробовала на вкус его язык и обвивалась вокруг его тела. Я чувствовала ритмичный пульс его эрекции, прижатой ко мне, и с тех пор хотела еще, хотела так сильно, что дрожала от этой потребности. И я все еще хочу этого, все еще представляю это, все еще жажду этого. И ничего этого не должно было случиться, и я не могу поговорить с тобой об этом, и мне жаль, что я украла его у тебя, пусть даже ненадолго.
Пожалуйста. Прости меня.
Мы зарылись в угол на траве, переплетясь пальцами и прижавшись друг к другу. Моя щека нашла убежище на его рукаве, который приобрел сказочную мягкость от многолетних стирок.
Элиот приподнял подол моей юбки, обнажил бедро и присвистнул, увидев швы. С кем-либо другим вне моего близкого круга демонстрация такого количества кожи была бы неприличной.
— Сколько раз я говорил тебе, что ты не бессмертна? — поддразнил он.
— Это всего лишь царапина, — сказала я. — Я прочнее, чем другие принцессы, которых ты знаешь.
— И ты не испугалась.
— Только не с шутом в качестве моего щита.
При упоминании Поэта Элиот всмотрелся в меня:
— Значит, он заманил в свои сети и тебя.
Я приняла невозмутимый вид:
— Не уверена, что ты имеешь в виду.
— Ты не хочешь рассказывать мне, что случилось, так что это, должно быть, травма, достойная песен. В таком случае, у него было время повлиять на тебя, если ты используешь шутки, чтобы скрыть правду, но я могу это вынести, поверь мне. Тебе не нужно оберегать меня от кровавых подробностей. Не то чтобы это не ранило мою душу — узнать, через какое смятение ты прошла, но ты мой друг, и я хочу знать, чтобы я мог тебя утешить. Я имею в виду, если случилось что-то еще, о чем стоит упомянуть, я это проглочу. Я большой парень — ну, не гигант, но ты понял, о чем я.
Раскаяние грызло мои ребра. За восемь лет я поделилась с ним каждой возможной правдой.
Я откинулась назад и посмотрела на него:
— Больше нечего рассказывать.
В замке было две тренировочные площадки. Одна для рыцарей. Другая для артистов.
Я проходила мимо последней с мамой во время утренней прогулки — редкий момент свободы для нее, пока солнце ползло по небу и разливало золото по зеленому дерну.
Она изливала душу по поводу того, что сказала Королева Лета:
— И я попросила ее прояснить, что она имела в виду… и у нее хватило наглости предположить… и я не могла поверить…