За углом мои шаги замедлились, а затем и вовсе прекратились. Письма, которые я держала, скомкались в моих руках.
В нише, обставленной креслами и диванчиками, Поэт полулежал, прислонившись к увитой плющом колонне. Одетый в черный бархатный камзол с лацканами цвета румян, он казался рассеянным. Его профиль был повернут от меня, линия челюсти склонялась к окну с переплетами.
Он был не один.
Дворянин подошел к шуту, его подбородок был напряжен, словно он собирался с духом. Низким тоном мужчина пробормотал что-то, прежде чем положить руку на столб и наклониться. Похоть затуманила его лицо, когда он наклонился к Поэту, а затем поднял палец к заблудшему локону волос Поэта.
Это отвлекло внимание шута от того, о чем бы он ни думал. Его быстрые рефлексы сработали. Его рука взметнулась, тыльная сторона ладони преградила путь пальцам мужчины, прежде чем тот успел дотронуться.
Восторженное выражение озарило лицо дворянина, словно он играл с набором спичек. Никогда не делайте предложений Придворному Шуту, если только не хотите рискнуть сгореть.
Иногда в хорошем смысле. Иногда нет.
Поэт посмотрел на мужчину с отстраненным выражением лица. Или, может быть, он был более вовлечен, чем казалось, и просто обдумывал предложение дворянина.
Ощущения скопились горячими комками. Мой желудок сжался. Жар испепелил мои сетчатки. Все обжигало, как летящий пепел.
В разгар раздумий шут повернул голову. И его глаза остановились на мне.
Пока мы смотрели друг на друга, чувство вывихнутости захлестнуло горение других ощущений, словно что-то вырвало из привычного места.
Принцесса всегда проявляет сдержанность и стойкость.
Собрав всю до последней унции достоинства, которой я обладала, я развернулась и зашагала в соединительный коридор. Как только я оказалась вне досягаемости, я остановилась в колоннаде. Застыв там, я сжала ладонь вокруг перил и попыталась унять свои быстрые выдохи.
Позже в библиотеке солнечный свет просочился сквозь окна, свет контрастировал с черными полками, на которых лежали книги и переплетающиеся шнуры плюща. В отличие от деревянных панелей, аккуратных встроенных шкафов, компактных ниш для учебы и центрального мезонина в хранилище Осени, эта коллекция была просторной и высокой. Полки возвышались, статуарные и узкие, а не короткие и широкие. Кроме того, они были организованы в проходы, а не встроены в стены, как мобильные декорации, а не постоянные элементы.
Несмотря на это, запахи старого пергамента и веллума оставались прежними. Они никогда не менялись, независимо от Сезона.
Мне было нужно это. Мне был нужен этот аромат старых книг, веющий по библиотеке, и удовлетворительный час продуктивности. Найдя угловой стол, я с головой ушла в работу и корпела над вестями из дома до тех пор, пока мои пальцы не испачкались чернилами, а запястье не заныло.
Все это время я не думала о нем с тем мужчиной. Я не утруждала себя домыслами о том, что они делают, что Поэт заверил меня, что не станет выставлять свои связи напоказ ради Элиота.
Я не представляла, как они шепчутся или прикасаются. Я не представляла, что они хотят большего, берут большее. Я не представляла, как они уединяются в комнате Поэта, сбрасывают одежду и сплетаются языками. Я не представляла их в постели, и кто будет сверху. Я не представляла, как они разрывают простыни, как раскачивается матрас, или какие звуки издают эти мужчины.
Я ничего такого не делала. Это было не мое дело.
Мои брови не хмурились. В груди не зияла пустота.
Я не чувствовала себя лишенной вещей, которые не могла назвать. Я не чувствовала укола разочарования или тлеющих углей ревности.
Я не могла. Я не позволю этим вещам случиться со мной.
Сочиняя очередное письмо, острый кончик пера царапал пергамент. В нижней части страницы я надавила слишком сильно. Чернила брызнули из пера и растеклись, как деготь, по листу.
Я уставилась на беспорядок, затем ушла, чтобы найти тряпку. Когда я вернулась к столу, лист выглядывал из одной из рукописей. Кому-то другому это показалось бы просто канцелярской бумагой, как и остальные мои заметки.
Мой пульс забился. Я вытащила послание, развернула его и пробежала глазами по содержимому. Два слова, написанные плавным курсивом, петляли по бумаге.
Ничего не было.