Выше отношений с мальчиками? Сомневаюсь. Просто Кэти хочет убедить себя в этом, хочет ощущать себя полной хозяйкой своей жизни. В данный момент она права. Когда повзрослеет, мужчины от нее никуда не уйдут.
– А в остальном?
– Да все в порядке.
– Спишь нормально?
– Я слишком устаю, – фыркает дочь.
Джош мелькает где-то впереди. Он сломал ветку и очищает ее от коры. Пригнув голову, Кэти что-то говорит, но ее слова относит в сторону ветер.
Я наклоняюсь к ней.
– Что?
– Одна ночь была ужасной, – сердито произносит она, будто бы я вырвала у нее это признание.
Раньше Кэти часто мучили кошмары. Начиная с двенадцати лет, а, может, и раньше, она часто в страхе просыпалась по ночам. Эти кошмары отражали ее представления о собственном бессилии перед окружающим миром. Во всяком случае, так их объяснял Боб Блок.
Мы почти догоняем Джоша.
– Запиши содержание своих снов, – прошу я Кэти, – отправь Бобу письмо. Он в любом случае ждет от тебя весточки.
Кэти пожимает плечами, и я понимаю, что писать она не станет. В следующую секунду дочь высвобождает руку и выхватывает у Джоша ветку. Между ними завязывается борьба, Джош неловко пинает сестру, та резко его осаживает, он не остается в долгу. Повисает молчание. Затем, неожиданно широко улыбнувшись, Кэти треплет Джоша по плечу и отдает ему ветку. К тому времени, когда мы подходим к машине, Джош снова весел.
По дороге в интернат я пытаюсь вспомнить, сколько у нас было счастливых семейных выходных при жизни Гарри. В первое время – довольно много. Позже, когда Гарри занялся политикой, их стало гораздо меньше. По воскресеньям у нас дома постоянно проводились какие-то мероприятия: обеды, чаепития, вечеринки. Зачастую ни я, ни дети не знали гостей. Времени друг на друга не оставалось. Я могла пообщаться с Кэти и Джошем только когда укладывала их спать.
Кэти тянется к дверце еще до того, как машина останавливается. Она уже готова выскочить, но неожиданно поворачивается ко мне и коротко обнимает.
– Мамочка…
Я сжимаю ее в объятиях. Любовь к дочери пронзает мое сердце.
– С тобой все в порядке, мамочка? – тихо спрашивает она.
– Со мной? – Я делаю удивленное лицо. – Конечно, милая.
Я, разумеется, не скажу ей ни слова о поисках «Минервы». Я ей вообще ничего не скажу без крайней на то необходимости.
Бросив напоследок Джошу «противный мальчишка», Кэти выпрыгивает из машины, отбрасывает прядь волос с лица и стремительно поднимается по ступенькам в дом.
Я не успеваю тронуться с места, как на крыльцо выходит миссис Андерсон и бросает в сторону Джоша извиняющийся взгляд.
– Не могли бы вы уделить мне несколько минут, миссис Ричмонд? – спрашивает она.
В гостиной квартиры миссис Андерсон развешаны гравюры в стиле Уильяма Морриса, в коричневых и янтарных тонах. С ними удачно сочетается цвет гардин. Я сижу в кресле рядом с письменным столом, на котором в идеальном порядке расставлены учебники.
– Извините, что затащила вас к себе, но мне нужно с вами поговорить. – Миссис Андерсон садится на диван: спина выпрямлена, руки на коленях. Аккуратная женщина лет пятидесяти. У нее такое выражение лица, будто она выполняет неприятную обязанность. – Может, Джош посидит у меня на кухне?
Я говорю миссис Андерсон, что он прекрасно подождет в машине.
– Постараюсь вас не задерживать. Дело в том, что в пятницу у нас здесь произошел один инцидент. Кэти ничего не говорила вам?
Я отрицательно качаю головой.
– Вот как? – Она поднимает брови. – Тогда я должна вам рассказать. Ничего особенно серьезного. Во всяком случае, так считает мистер Пелам. Он сообщил об этом только мне. По его мнению, об этом случае не следовало бы докладывать директору. – Миссис Андерсон бросает на меня короткий взгляд, как бы желая убедиться, что я понимаю деликатность ситуации. – Дело с том, что Кэти ударила мистера Пелама. Во время урока химии. Точнее не ударила, а нанесла ему пощечину. И достаточно сильную пощечину. Причем без всякой видимой причины. По крайней мере, так считает мистер Пелам. Просто на Кэти неожиданно нашел приступ непонятной ярости.