- Тогда тем более не надо смущать женщину в нашем присутствии, - заметил месье Огюст.
Судя по взгляду Софии, который она бросила на меня, она слишком сомневалась в способности Розалин к смущению.
- Схожу в кухню, проверю, замариновали ли мясо к завтрашнему обеду, - сказала я, стараясь сохранить достоинство. – С вашего позволения.
Я направилась к выходу, а вслед мне уже летел голос графа – ленивый, чуть насмешливый:
- Проверь, проверь. Потом расскажешь, как там все промариновалось.
- Ты невозможен, Этьен, - упрекнула его мать, но без особой строгости. – И не хватит ли тебя вина, в самом деле?
- Что ты ворчишь, мама? – ответил он, когда я уже выходила из гостиной. - Моя жена молчит, значит, ее все устраивает...
Но меня не устраивало. При одном воспоминании о том, что он вытворял со мной, у меня подкашивались колени, и перехватывало дыхание. Я не была наивной дурочкой и прекрасно понимала, что это значит – мне нравится чужой муж. Слишком нравится.
Напрасно я говорила себе, что он слишком язвителен, даже груб, бесстыден, к тому же, и такой мужчина может понравиться разве что кухарке – все это были пустые отговорки. Он понравился мне. С самого первого взгляда. Понравился своей одержимостью, своим напором… Но это был чужой муж. И его интересовала лишь жена, а никак не Роза Дюваль, о существовании которой он и не подозревал.
Все это не добавило мне спокойствия, и я, простояв в пустой кухне минут двадцать, пошла в спальню с тяжелым сердцем.
Вчерашней ночью я спала, как младенец, но смогу ли уснуть сегодня? После того, как он пытался… пытался…
Дверь в комнату я открывала с опаской, боясь увидеть там графа, но в спальне было пусто. Поразмыслив, я решила снова лечь одетой. Развязывая ленточки на туфлях, я присела в кресло. На мне были тонкие шелковые чулки со стрелками и я не удержалась – подтянула подол повыше, чтобы полюбоваться ими. Граф тоже хотел их коснуться… Меня окатило душной, жаркой волной, и я упрекнула себя в распущенности, опять и опять повторив мысленно: чужой муж, он – чужой муж, ты не имеешь на него никакого права.
Я так глубоко ушла в свои переживания, что когда дверь распахнулась, испуганно вскинула голову.
- Что это ты так испугалась? – граф вошел в спальню и закрыл за собой дверь, задвинув внутренний крючок в петлю. – Наверняка, делала что-то предосудительное? Писала письмо очередному любовнику?
Я промолчала, да он и не ждал ответа.
Продолжая сидеть в кресле, я следила за ним взглядом – настороженно, не зная, чего ожидать дальше.
- Надо сказать, в церкви ты огорошила меня своими познаниями в истории, - как ни в чем ни бывало заговорил Этьен, медленно расстегивая пиджак.
Граф стоял лицом к зеркалу, но смотрел на меня, и я заерзала в кресле, как на иголках.
- Помнится, раньше ты называла историю замшелой наукой для замшелых стариков, - он снял пиджак, бросив его в кресло, как и в прошлую ночь, и повернулся ко мне лицом, принимаясь за пуговицы на рубашке и не спуская с меня глаз. – Я все думал над твоими словами, что люди меняются. И рад, что ты изменилась в лучшую сторону. Заинтересовалась историей, а не любовными интрижками… В самом деле – образцовая жена.
Но я уже плохо слышала, о чем он говорит, потому что он расстегнул одну пуговицу на рубашке, вторую, третью…
- Что это вы делаете? – спросила я, и голос мой дрогнул.
- А ты не догадываешься? – спросил Этьен преувеличенно вежливо, продолжая расстегивать на себе рубашку. – Всего-то хочу получить то, что причитается мне, как твоему мужу.
- Что? – тихо спросила я, чувствуя дурноту и вовсе не от приятного возбуждения. – Но я же… но вы же…
- Что – я же? – любезно переспросил он, отбрасывая рубашку и расстегивая поясной ремень.
- Вы же сказали, что вам противно прикасаться ко мне!
- Противно, - согласился он. – Но сегодня ты так сладко на мне ёрзала, что я, пожалуй, согласен потерпеть.
Потерпеть?!
Я впилась в графа взглядом, лихорадочно соображая, что предпринять, и выпалила:
- Врач запретил мне заниматься любовью! Я больна!
Надо ли говорить, что он мне ничуть не поверил и продолжил раздеваться, уже разувшись и спуская верхние штаны.
- Чем же ты больна? – спросил он с издевкой.
Я попыталась вспомнить хоть одну болезнь, о которых иногда и шепотом говорили артистки, но муж графини только расхохотался, видя мои старания.
- Не пытайся меня обмануть, - сказал он, уже собираясь снять подштанники. – По тебе видно, что ты здорова – так и светишься! Да и когда бы ты успела посетить врача, если уехала из столицы так быстро?