- Да. А вы?
- На «ты», - он поморщился. - Мне двадцать один, я не дедушка.
- Хорошо. А ты?
- Жить буду. - Он встал, легко и пластично, и протянул мне руку. - Давай помогу.
Его ладонь была тёплой даже через перчатку. Он рывком поднял меня на ноги - сильный, несмотря на стройность, - и придержал, когда я покачнулась.
- Точно не сотрясение? - он заглянул мне в глаза. И я снова забыла слова.
Вблизи он был ещё красивее. И пах чем-то свежим и шикарным. И смотрел на меня так, будто пытался прочитать все мои мысли.
- Точно, - прошептала я.
- Хм. - Он отступил на шаг, и я вдруг почувствовала холод там, где только что была его теплая ладонь. - Ладно. Тебе надо на учебный склон. Знаешь, где это?
- Знаю. Я просто…
- Заблудилась. Понятно. - Он показал куда-то вправо. - Туда. И найми инструктора. Нормального.
- У меня был инструктор. Геннадий. Он сказал, что я способная.
Парень снова рассмеялся. Запрокинул голову, обнажая длинную шею, и смеялся - легко, открыто.
- Геннадий, значит. Ладно, передай Геннадию, что он оптимист.
Он надел свои лыжи - одним отточенным движением, будто делал это тысячу раз, - и взглянул на меня напоследок.
- Как тебя зовут?
- Ева, - сказала я. - Ева Валевская.
Он склонил голову набок. Странное выражение мелькнуло в его глазах - удивление? интерес? - но тут же исчезло.
- Красивое имя.
- А тебя?
Он помедлил. Совсем чуть-чуть, но я заметила.
- Джей, - сказал он наконец. - Просто Джей.
И укатил вниз по склону - красиво, идеально, как в каком-нибудь рекламном ролике.
Я стояла и смотрела ему вслед, пока он не превратился в чёрную точку, а потом и вовсе исчез.
Просто Джей.
Джей, который смеётся как солнце и смотрит как зима.
Джей, которого я больше никогда не увижу.
Вечером, за ужином, я почти не слушала разговор мамы и Сергея. Крутила в руках палочки (Сергей учил меня есть корейскую еду правильно), ковыряла рис и думала о тёмных глазах и неожиданном смехе.
Это глупо. Я знала, что это глупо. Встретить какого-то красавчика на горе, проговорить с ним три минуты и думать о нём весь вечер - это верх идиотизма.
Но я не могла остановиться.
- Ева? - мамин голос пробился сквозь мои мысли. - Ты в порядке? Весь день какая-то рассеянная.
- Да, - я встряхнулась. - Просто устала. Непривычно кататься.
- Понравилось? - спросил Сергей с надеждой.
Я подумала о холодном ветре, о бесконечном небе, о смехе незнакомца.
- Да, - сказала я. - Пожалуй, да.
Сергей улыбнулся. Эта улыбка странно смотрелась на его хищном лице - делала его мягче, человечнее.
- Вот и хорошо.
Той ночью я долго не могла уснуть. Лежала в новой комнате, в новом доме, в новом городе на краю света и думала о том, что жизнь - странная штука.
Месяц назад я сидела в своей комнате на Васильевском и играла Шопена на своём рояле. А сегодня я лежу на Сахалине и не могу перестать думать о каком-то незнакомце.
Просто Джей.
Интересно, увижу ли я его снова?
Глава третья
Глава третья
Я проснулась от солнца.
Это было странно - в Питере зимой солнце появлялось примерно никогда. А тут - яркий свет бил в окно, отражался от снега и заливал всю комнату. Я натянула одеяло на голову, но это не помогло.
Ладно. Новая жизнь. Новые правила.
Я встала, подошла к зеркалу и уставилась на своё отражение. На меня смотрела девушка с огромной копной белокурых кудрявых волос - они вились во все стороны, как будто жили своей собственной жизнью. Мама называла их «облаком». Я называла их «кошмаром, который невозможно расчесать».
Голубые глаза, бледная кожа, тонкие запястья. Хрупкая, как говорила бабушка. «Ева, ты слишком хрупкая, тебя ветром сдует».
Меня не сдуло. Хотя ветер в Питере был - ого-го.
Питер.
Я села на кровать и почувствовала, как что-то сжалось в груди.
Три недели назад я сидела в своей комнате на Васильевском, смотрела на серое небо за окном и играла Шопена. Ноктюрн ми-бемоль мажор. Мой любимый. Пальцы сами находили клавиши, а я думала о том, как странно устроена жизнь.
Пианино осталось там. В папиной квартире. Вместе с моей комнатой, моими книгами, моими воспоминаниями.
Вместе с моей жизнью.
Я начала играть в шесть лет.
Мама отвела меня в музыкальную школу при консерватории, и старенькая преподавательница Анна Павловна посмотрела на мои руки и сказала: «У неё пальцы пианистки». Я тогда не знала, хорошо это или плохо. Оказалось - хорошо. Наверное.
Тринадцать лет за инструментом. Гаммы, этюды, сонаты. Конкурсы, концерты, экзамены. Пианино стало частью меня - я думала музыкой, дышала музыкой, разговаривала с миром через чёрно-белые клавиши.