- Я люблю Тэджуна!
- Любишь. - Она рассмеялась. - Как удобно. Любить знаменитость. Любить миллионера. Любить наследника империи.
- Это не так!
- Это именно так! - Юна схватила меня за руку. Её пальцы впились в кожу - больно, до синяков. - Ты такая же, как все. Как тысячи девок, которые бегают за моим сыном. Только ты умнее - притворяешься пианисткой. Притворяешься приличной.
- Отпустите меня!
Я вырвала руку.
И тут Юна сделала то, чего я не ожидала.
Она резко развернулась - и смахнула рукой горшок с орхидеей. Сама. Намеренно.
Горшок полетел на пол.
Звон. Грохот. Осколки разлетелись по плитке. Земля рассыпалась чёрной кучей. И среди этого хаоса - орхидея. Белая, с розовыми прожилками. Сломанная.
Я застыла.
Смотрела на Юну - не понимая.
А она - она смотрела на меня. И улыбалась. Холодно. Торжествующе.
- Что вы… - начала я.
И тут Юна закричала.
- Нет! - её голос разнёсся по саду. - Нет, что ты наделала!
Она упала на колени рядом с осколками. Подняла сломанный стебель.
И заплакала.
Громко. Навзрыд. Как ребёнок.
Я стояла и смотрела на это - не веря своим глазам.
Она сама. Сама разбила. И теперь - плачет?
- Моя орхидея! - рыдала Юна. - Моя любимая! СТОЛЬКО лет я её выращивала!
- Это не я! - я отступила назад. - Вы сами! Я видела!
- Ты всё разрушила! - Юна подняла на меня заплаканные глаза. - Всё!
Двери сада распахнулись.
Люди - гости, прислуга - ворвались внутрь. Мин Хо впереди всех.
- Что случилось? - он бросился к жене. - Юна! Что произошло?
- Она! - Юна указала на меня дрожащей рукой. - Она разбила мою орхидею! Специально! Я показывала ей сад, а она…
Она снова зарыдала.
Все смотрели на меня.
С осуждением. С презрением.
Мин Хо поднял жену. Обнял. Гладил по спине.
Мин Джи - откуда она взялась? - подбежала к Юне. Взяла её за руку.
- Госпожа Пак, - говорила она ласково, - не плачьте. Пожалуйста. Всё будет хорошо.
- Моя орхидея, - всхлипывала Юна. - Моя любимая орхидея…
- Я знаю. Я знаю. - Мин Джи гладила её по руке. - Это ужасно. Просто ужасно.
Она посмотрела на меня. И в её глазах - за маской сочувствия - была победа.
Торжество.
И тут появился Тэджун.
Он вбежал в сад - растрёпанный, с расстёгнутым воротником.
- Что происходит? - он смотрел на рыдающую мать. - Мама? Что случилось?
- Твоя… - Юна всхлипнула, - твоя девушка… она разбила…
- Это не я! - я шагнула к Тэджуну. - Она сама! Она кричала на меня, оскорбляла мою маму.
Тэджун смотрел на меня.
Потом - на мать.
Юна рыдала в объятиях Мин Хо. Мин Джи гладила её руку. Гости перешёптывались.
- Ева, - Тэджун сказал это тихо. Очень тихо.
- Я не виновата! Она специально! Она…
- Ева. - Он подошёл ко мне. Взял за плечи. - Не сейчас.
Он повернулся к матери.
- Эомма, - сказал он по-корейски. Что-то ещё - длинное, мягкое.
Потом поклонился - низко, почтительно.
Потом повернулся к гостям. Снова поклонился.
- Простите нас, - сказал он по-русски. Для меня? Или для всех? - За беспокойство. Мы уходим.
Он взял меня за руку.
И повёл к выходу.
Мы шли через холл молча.
Его рука - крепко почти болезненно сжимала мою.
- Тэджун, - начала я.
- Не сейчас.
- Но я должна объяснить…
- В машине.
Двери особняка распахнулись. Ночной воздух - холодный, свежий - ударил в лицо.
Чёрная машина ждала у крыльца. Водитель открыл дверь.
Тэджун помог мне сесть. Сел рядом.
- Домой, - сказал он водителю.
Машина тронулась.
И только тогда - когда ворота особняка остались позади - он повернулся ко мне.
- Рассказывай, - сказал он.
глава двадцать вторая
глава двадцать вторая
Машина неслась по ночному Сеулу.
За окном мелькали огни - неоновые вывески ресторанов, яркие экраны на фасадах зданий, фары встречных автомобилей. Всё сливалось в размытые полосы света, потому что я не могла сфокусировать взгляд. Слёзы стояли в глазах, руки дрожали так сильно, что я прижала их к коленям, пытаясь унять эту дрожь.
Это не происходило.
Это просто не могло происходить.
Я сидела на мягком кожаном сиденье и пыталась осознать то, что случилось в зимнем саду. Снова и снова прокручивала в голове - как Юна смахнула горшок. Как орхидея полетела на пол. Как она посмотрела на меня - с торжеством, с холодной улыбкой - а потом…
А потом закричала.
Упала на колени. Зарыдала. Начала обвинять меня.
И все - все до единого - поверили ей.
Мин Хо смотрел на меня так, будто я ударила его жену. Гости перешёптывались, качали головами. Я слышала обрывки слов - не понимала корейского, но тон был красноречивее любых слов. Осуждение. Презрение. Отвращение.