А Мин Джи - эта фарфоровая кукла с ядовитой улыбкой - стояла рядом с Юной и гладила её по руке. Утешала. И смотрела на меня поверх её плеча - торжествующе, победно.
Они выиграли.
Обе.
Я закрыла глаза. Прижала ладони к лицу.
Его мать ненавидит меня. Ненавидит мою маму. И готова на всё, чтобы избавиться от нас обеих.
- Рассказывай.
Голос Тэджуна вырвал меня из мыслей.
Я открыла глаза. Повернулась к нему.
Он сидел рядом, смотрел на меня. Лицо было спокойным - слишком спокойным. Никаких эмоций. Ни гнева, ни сочувствия. Просто ждал.
- Рассказывай, - повторил он. - Всё. С самого начала.
Я сглотнула. В горле стоял ком - огромный, болезненный.
- Твоя мать, - начала я, и голос сразу дрогнул. - Она позвала меня в зимний сад. Сказала, что хочет показать цветы. Была милой, улыбалась…
Я замолчала. Вспомнила эту улыбку - идеальную, отрепетированную. Как у Мин Джи. Вот уж две змеищи.
- А потом - продолжала я. - И она начала говорить про мою маму. Называла её… - я запнулась, не в силах произнести эти слова. - Называла ужасными словами. Говорила, что мама украла её мужа. Что я - такая же. Охотница. Потаскуха.
Тэджун молчал.
Смотрел на меня.
Ничего не говорил.
- Я защищалась, - мой голос срывался. - Сказала, что она не имеет права. Что твой отец уже не её муж. Что она сама ушла от него, сама вышла за другого. И тогда…
Слёзы всё-таки потекли по щекам. Горячие, солёные.
- Тогда она схватила меня за руку. Больно, до синяков. - Я подняла запястье, показала ему красные следы. - А когда я вырвалась - она сама разбила этот горшок. Сама, Тэджун. Специально. Я видела. А потом начала кричать, что это я.
Я смотрела на него.
На его лицо - неподвижное, закрытое.
- Скажи что-нибудь, - прошептала я. - Пожалуйста.
Он молчал.
Секунда. Две. Три.
Молчал.
И это молчание - оно было хуже любых слов. Хуже криков, хуже обвинений. Оно говорило мне всё.
Он не верит.
Не верит мне.
Что-то внутри сломалось. Я почувствовала это физически - как будто тонкая стеклянная нить, которая держала меня, лопнула. И всё, что я сдерживала - боль, страх, унижение - хлынуло наружу.
Я зарыдала.
Слёзы текли потоком. Я не могла остановиться. Не могла дышать.
- Отвези меня в отель, - выдавила я сквозь рыдания. - Пожалуйста. Мне завтра утром в аэропорт.
Я не договорила.
Тёплые руки обняли меня.
Он притянул меня к себе резко, сильно. Одной рукой обхватил за плечи, другой - повернул моё лицо к себе.
И впился в мои губы.
Поцелуй был жадным.
Горячим. Отчаянным. Он целовал меня так, будто хотел стереть всё - слёзы, боль, унижение. Его губы двигались по моим - требовательно, настойчиво. Его язык скользнул в мой рот, и я застонала - против воли, против разума.
Я хотела оттолкнуть его. Хотела сказать - нет, подожди, мы должны поговорить.
Но моё тело - моё предательское тело - отвечало ему. Губы раскрывались, руки сами обвивались вокруг его шеи, спина выгибалась навстречу.
Его ладони скользнули по моим плечам.
Одна бретелька упала. Потом - вторая.
Платье соскользнуло с груди. Лифчик я не надела - фасон не подразумевал, ткань была слишком тонкой, слишком облегающей.
И теперь - моя грудь была обнажена. Прямо здесь, в машине.
Он застонал - тихо, низко, хрипло. Этот звук прошёл по моему телу волной.
- Господи, Ева…
Его губы спустились ниже. По подбородку. По шее. По ключицам.
Я запрокинула голову, вжалась в спинку сиденья. Посмотрела вперёд - туда, где должен был быть водитель.
Перегородка была закрыта. Тонированная, непрозрачная. Глухая стена между нами и передней частью машины.
Мы были одни.
Его губы накрыли мой сосок - горячие, влажные. Язык обвёл его, и я вскрикнула - резко, неожиданно для себя.
- Тише, - он поднял голову, посмотрел на меня. Его глаза были тёмными, почти чёрными от расширенных зрачков. - Или нет. Не тише. Хочу слышать тебя.
Он вернулся к моей груди. Целовал, лизал, посасывал - сначала один сосок, потом другой. Его руки тем временем скользили по моему телу - по рёбрам, по животу, по бёдрам.
Нашли край платья.
Потянули вверх.
Я чувствовала, как ткань скользит по ногам, обнажая бёдра. Чувствовала его ладони - горячие, жадные - на своей коже.
- Тэджун, - выдохнула я. - Здесь… нельзя…
- Можно, - он поднял голову. Смотрел на меня - жадно, голодно. - Здесь можно всё.
Его пальцы добрались до края моих трусиков. Скользнули под ткань.