Беременна.
Я беременна.
Шесть недель.
- Ну вот, - голос Юны прорезал тишину. - Я была права. Как всегда.
Я подняла глаза.
Она смотрела на меня - с этой своей ледяной улыбкой, с торжеством во взгляде.
- Поздравляю, - она произнесла это слово как проклятие. - Ты добилась своего. Залетела от моего сына. Привязала его ребёнком.
- Мама, прекрати…
- Что - прекрати? - она встала. Шагнула ко мне. - Говорить правду? Твой ублюдок - да, именно так это называется, незаконнорождённый ребёнок - всё равно ничего не получит. Ни денег. Ни имени. Ни наследства.
- Это мой ребёнок, - голос Тэджуна был низким, опасным.
Глава тридцать первая
Глава тридцать первая
- Это мой ребёнок.
Голос Тэджуна прозвучал как удар грома - низкий, властный, не терпящий возражений. Он стоял рядом со мной, его рука сжимала мою так крепко, что я чувствовала биение его пульса.
Юна замерла.
Её лицо - секунду назад искажённое злобой - застыло. Глаза расширились. Губы, которые только что выплёвывали слово «ублюдок», дрогнули.
И произошло что-то невероятное.
Что-то, чего я не ожидала. Чего не могла представить даже в самом безумном сне.
Юна изменилась.
Её лицо смягчилось. Глаза наполнились теплом. Губы растянулись в улыбке - не ледяной, не презрительной, а нежной. Почти материнской.
- О боже, - прошептала она. - Сынок. Конечно. Конечно, это твой ребёнок.
Я моргнула.
Не поняла.
Что происходит?
- Это наш будущий внук, - Юна шагнула ко мне. Её руки - те самые руки, которые минуту назад сжимались в кулаки от ярости - потянулись к моим плечам. Легли - мягко, осторожно. - Наш маленький. Наша кровь.
Она смотрела на меня - этими своими тёмными глазами, которые только что прожигали меня ненавистью. И в них было… тепло? Нежность?
- Я уже люблю его, - прошептала она. - Этого малыша. Нашего внука.
Я стояла и не могла пошевелиться.
Смотрела на неё - на эту женщину, которая называла меня потаскухой, шлюхой, содержанкой. Которая разбила собственную орхидею, чтобы обвинить меня. Которая две минуты назад кричала, что мой ребёнок - ублюдок.
И теперь - теперь она гладила меня по плечам и улыбалась.
Как любящая свекровь.
Как заботливая бабушка.
- Тэджун, милый, - она повернулась к сыну. Её голос был мягким, виноватым. - Прости меня. Я просто… переволновалась за тебя. Знаешь, как матери бывает - хочется защитить своего ребёнка. От всего. От всех.
Она прижала ладонь к груди.
- Может, тебе показалось, что я не рада? - продолжала она. - Но это не так. Совсем не так. Я просто… испугалась. За тебя. За твою карьеру. За твоё будущее.
Она снова посмотрела на меня. Улыбнулась - широко, тепло.
- Но теперь я вижу. Вижу, как ты любишь Еву. Как она любит тебя. И я… - её голос дрогнул, - я счастлива. По-настоящему счастлива.
Тэджун смотрел на мать - напряжённо, недоверчиво. Его рука на моей ладони не ослабла.
- Мама, - сказал он медленно. - Ты только что называла Еву…
- Забудь, - Юна отмахнулась. - Забудь, что я говорила. Это был страх. Глупый материнский страх. Но теперь - теперь всё по-другому.
Она подошла ко мне ещё ближе. Обняла - неожиданно, внезапно. Прижала к себе.
Я застыла в её объятиях.
Не могла ответить. Не могла оттолкнуть. Просто стояла - одеревеневшая, растерянная.
Её парфюм - сладкий, цветочный - забивал ноздри. Её руки - тонкие, но сильные - сжимали меня крепко.
-- Добро пожаловать в семью, Ева, - прошептала она мне на ухо. - По-настоящему.
И я почувствовала - холод.
Холод, который шёл от неё. Несмотря на тёплые слова. Несмотря на объятия.
Холод - ледяной, мертвящий.
Как от змеи, которая обвилась вокруг жертвы перед тем, как сжать кольца.
Следующие недели прошли как в тумане.
Токсикоз накрыл меня с головой - безжалостно, беспощадно. Каждое утро начиналось с тошноты. Каждый запах - еды, парфюма, даже свежего воздуха - вызывал рвотные позывы. Я похудела на три килограмма, хотя доктор говорила, что должна набирать.
- Это нормально, - успокаивала она. - У некоторых женщин токсикоз сильнее. К двенадцатой неделе должно пройти.
К двенадцатой неделе.
Ещё шесть недель этого ада.
Тэджун ухаживал за мной - приносил воду, держал волосы, когда меня рвало, гладил по спине. Но его глаза - его глаза были встревоженными. Грустными.
- Мне нужно ехать, - сказал он однажды вечером. - Гастроли. Азиатский тур. Три недели.
Я знала. Конечно, знала. Видела расписание на его телефоне, слышала разговоры с продюсером.