Женя повернулся ко мне. Быстро, резко.
- Т-тебе не нравится?
- Совсем не нравится, - я покачала головой. - Посмотри на них. Пластик, искусственность. Они все одинаковые - как куклы с конвейера. Идеальные лица, идеальные тела, идеальные движения. А где душа? Где настоящая музыка?
Я махнула рукой.
- Вот классика - это да. Шопен, Дебюсси, Рахманинов. Там каждая нота - живая. Там чувствуешь, что композитор вложил что-то настоящее. А это… - я снова посмотрела на экран, - это просто бизнес. Красивые мальчики для визга фанаток.
Женя молчал. Смотрел на меня из-за своих огромных очков.
- А т-ты бы хотела в-встречаться с т-таким? - спросил он вдруг. - С п-популярным айдолом?
Я фыркнула.
- С айдолом? Боже упаси.
- П-почему?
- Потому что это же кошмар, - я пожала плечами. - Представь - вечная слежка, толпы фанаток, камеры на каждом шагу. Никакой личной жизни, никакой свободы. Ты не человек, ты - продукт. Картинка в нельзяграме.
Я покачала головой.
- Нет, мне такого не надо. Вообще.
- А к-какого тебе надо?
Я задумалась. Перед глазами мелькнуло лицо - тёмные глаза, усмешка, «просто Джей».
- Простого, - сказала я. - Обычного. Без этой звёздности, без понтов. Чтобы можно было просто гулять по улице, пить кофе, разговаривать о книгах и фильмах. Без камер, без охраны, без визжащих поклонниц. Понимаешь?
Женя кивнул. Медленно.
- П-понимаю.
Он отвернулся к телевизору. На экране айдолы всё ещё танцевали - синхронно, идеально.
- П-понимаю, - повторил он тихо.
Женя ушёл в десять.
- Б-бабушка ждёт, - сказал он в дверях. - С-спасибо за ужин.
- Приходи ещё, - сказал Сергей. В его голосе была надежда - осторожная, хрупкая.
Женя помолчал.
- П-приду.
Он повернулся ко мне.
- Б-было приятно, Ева. П-поговорить.
- Мне тоже, - сказала я. И поняла, что не вру.
Он кивнул и вышел.
Дверь закрылась.
Сергей стоял в коридоре, и на его лице была улыбка. Настоящая.
- Он сказал «приду», - произнёс он. - Слышала? Он сказал «приду».
Мама обняла его.
А я ушла к себе в комнату.
Легла на кровать. Уставилась в потолок.
Странный день. Странный Женя - нелепый, заикающийся, в дурацких очках. Но с ним почему-то было легко. Мы говорили о книгах, о фильмах, и я забыла, что знаю его всего пару часов.
Я потянулась за телефоном. Алиса прислала фотки из Питера - набережная, мосты, серое небо.
Сердце сжалось. Но не так сильно, как раньше.
Может, я и правда начинаю привыкать.
Глава шестая
Глава шестая
Я нашла его случайно.
Вернее он нашёл меня.
Школа искусств, где я играла на рояле, располагалась в старом здании на улице Ленина. Рояль стоял в актовом зале на втором этаже огромный, чёрный, немного расстроенный, но всё равно прекрасный. По вечерам зал пустовал, и я приходила сюда играть.
В тот день я играла Дебюсси. «Лунный свет». Мои пальцы скользили по клавишам, и я забыла обо всём - о Сахалине, о Питере, о маме с Сергеем. Только музыка. Только я и рояль.
Последняя нота растаяла в воздухе.
И тогда я услышала аплодисменты.
Я резко обернулась.
В дверях стоял Джей.
Он выглядел иначе, чем на горе. Чёрное пальто, тёмные джинсы, ботинки. Волосы убраны назад. Он выглядел как… как модель. Или актёр. Или кто-то, кому не место в провинциальной школе искусств.
- Ты? - выдохнула я.
- Я, - он шагнул в зал. - Не знал, что ты играешь.
- А ты что здесь делаешь?
- Гулял мимо. Услышал музыку. Зашёл посмотреть.
Он подошёл ближе. Остановился у рояля, провёл пальцами по крышке.
- Дебюсси, - сказал он. - «Лунный свет».
Я уставилась на него.
- Ты знаешь Дебюсси?
- Немного. - Он пожал плечами. - Мать заставляла слушать классику. Говорила, что это развивает вкус.
- И как, развило?
Он усмехнулся. Той самой усмешкой - одним уголком губ.
- Не знаю. Но Дебюсси мне нравится. Особенно в твоём исполнении.
Я почувствовала, как щёки заливает румянец.
- Ты издеваешься?
- Нет. - Он посмотрел на меня серьёзно. - Ты играешь красиво. По-настоящему.
Я не знала, что ответить. Просто сидела и смотрела на него.
- Сыграй ещё что-нибудь, - сказал он и сел на стул у стены. - Пожалуйста.
Пожалуйста. Он сказал «пожалуйста». Этот надменный, холодный Джей - сказал «пожалуйста».
Я повернулась к роялю.
И начала играть Шопена. Ноктюрн ми-бемоль мажор. Мой любимый.
Я играла, и чувствовала его взгляд на своей спине. Тёплый. Внимательный. Совсем не такой, как тогда, на горе.
Когда я закончила, он молчал. Долго.
- Ты потрясающая, - сказал он наконец.
И в его голосе не было иронии. Совсем.