- Он звонил мне, - продолжала Юна, садясь на край кровати. - Только что. В панике. Сказал, что ты бросила трубку. Что не отвечаешь на звонки. Что он не успел сказать тебе что-то важное.
Конечно, звонил ей.
Своей мамочке.
Жаловаться на сумасшедшую беременную подругу, которая швыряет телефоны в стену.
- Ева, - Юна протянула руку. Коснулась моей - осторожно, как касаются раненого животного. - Что бы ни случилось - это можно исправить. Вы любите друг друга. Это главное.
Я смотрела на её руку.
На эти тонкие пальцы с идеальным маникюром. На это прикосновение - мягкое, тёплое.
И видела - видела за маской - торжество.
Она наслаждалась этим.
Моей болью. Моими слезами. Моим срывом.
Она ждала этого.
Готовила.
Может, даже - устроила.
Продлённый тур. Дополнительные концерты. Билеты, раскупленные за час.
Кто утверждает расписание группы? Кто подписывает контракты? Кто решает, где и когда они будут выступать?
Продюсеры.
А кто платит продюсерам?
Я тряхнула головой.
Паранойя. Это просто паранойя. Она не могла организовать дополнительные концерты. Она не настолько влиятельна.
Или могла?
Семья Пак. Старые деньги. Связи везде. В индустрии развлечений - особенно.
Я не знала.
Не знала больше ничего.
- Я хочу побыть одна, - сказала я. Голос был хриплым, чужим. - Пожалуйста.
- Ева…
- Пожалуйста.
Юна посмотрела на меня - долго, внимательно. Её глаза - тёмные, глубокие - изучали моё лицо.
- Хорошо, - сказала она наконец. Встала. Разгладила халат. - Отдыхай, милая. Если что-то понадобится - я рядом. Всегда рядом.
Она вышла.
Дверь закрылась - мягко, почти беззвучно.
Я стояла посреди комнаты.
Одна.
В этом огромном доме. В этой золотой клетке. В этой ловушке, из которой не было выхода.
Тэджун не приедет.
Ещё месяц.
Тридцать дней.
Семьсот двадцать часов.
Одна.
С ними.
Я опустилась на пол.
Прямо там, где стояла. Ноги подкосились, и я упала - на колени, потом на бок. Свернулась калачиком - как эмбрион, как ребёнок в утробе. Обхватила живот руками - там, где рос мой малыш.
- Прости, - прошептала я. - Прости, маленький. Мама не должна так. Не должна кричать. Не должна плакать. Не должна бросать телефоны в стену. Это вредно для тебя. Это всё вредно для тебя.
Слёзы текли по щекам - тихо, беззвучно. Впитывались в ковёр - дорогой, персидский, стоящий целое состояние.
- Но я так устала, - шептала я в пустоту. - Так устала бояться. Так устала быть одной. Так устала притворяться, что всё в порядке. Так устала… жить.
Я закрыла глаза.
И провалилась в темноту - густую, вязкую, милосердную.
Глава тридцать четвертая
Глава тридцать четвертая
Я думала, что сошла с ума.
Когда дверь гостиной открылась и я увидела её - мою маму, мою родную маму - я была уверена, что это галлюцинация. Что моё измученное сознание наконец сдалось и начало показывать мне то, что я хотела видеть больше всего на свете.
Но потом она сказала:
- Евочка…
И я поняла - это реальность.
Её голос - тот самый голос, который пел мне колыбельные, который утешал после кошмаров, который говорил «всё будет хорошо, детка» каждый раз, когда мир рушился. Её запах - знакомый с детства, родной, единственный во всей вселенной. Её руки - которые обхватили меня, прижали к себе, не отпускали.
- Мама, - прошептала я. - Мамочка…
И разрыдалась.
Не так, как плакала все эти недели - тихо, беззвучно, давясь слезами в подушку, чтобы никто не услышал. А по-настоящему. Громко. Навзрыд. Как маленькая девочка, которая наконец-то нашла свою маму после долгих страшных часов в толпе незнакомых людей.
Она держала меня.
Гладила по волосам - так, как гладила в детстве, когда я болела.
Шептала что-то - бессвязное, успокаивающее, ненужное и необходимое одновременно.
- Всё хорошо, детка. Мама здесь. Мама приехала. Всё будет хорошо. Я с тобой. Я никуда не уйду.
За её спиной стоял Сергей.
Мой отчим - хотя они с мамой пока не расписались. Отец Тэджуна. Мужчина, который связал наши семьи задолго до того, как мы с Тэджуном встретились на том горнолыжном склоне.
Он смотрел на меня - с беспокойством, с нежностью, с болью. И я видела в его глазах то, чего не видела в глазах Юны за все эти недели - искреннюю, неподдельную заботу. Он переживал за меня. По-настоящему.
Не потому, что я носила его внука.
А потому, что любил мою маму. И любил меня - как дочь, которой у него никогда не было.
Три дня назад.
Телефон лежал на столике - разбитый, мёртвый, бесполезный.