Я не пыталась его починить. Не просила новый. Не хотела ни с кем разговаривать. Просто - существовала. День за днём. Час за часом. Минута за минутой.
Юна приносила еду - я ела. Механически, не чувствуя вкуса. Мин Джи приходила поболтать - я кивала, не слыша слов. Пак Мин Хо заглядывал вечерами - я улыбалась, не зная зачем.
Всё - автоматически. Как робот, запрограммированный на базовые функции. Есть. Спать. Улыбаться. Повторить.
Я не знала, что происходило за стенами этого дома.
Не знала, что мама пыталась дозвониться мне - раз за разом, час за часом, день за днём. Что она слышала «абонент недоступен» - снова и снова - и каждый раз её сердце сжималось от страха. Что она не спала ночами, представляя самое худшее. Что она плакала - моя сильная, выдержанная мама, которая никогда не показывала слабости - плакала от ужаса, не зная, что со мной.
Не знала, что Сергей позвонил Тэджуну.
Что мой Тэджун - который был на другом конце света, который не мог прилететь, который разрывался между работой и страхом за меня - рассказал ему всё. О нашей ссоре. О моих криках. О разбитом телефоне. О том, что я в депрессии и он не знает, что делать.
«Гормоны, - сказал он. - Доктор говорит, это бывает при беременности. Сильные перепады настроения. Но я волнуюсь. Очень волнуюсь. И я не могу быть рядом».
Сергей рассказал маме.
И они решили - немедленно, в тот же день, не раздумывая ни секунды - лететь в Сеул.
Тэджун оплатил билеты. Первый класс - он настоял, хотя Сергей отказывался. И отель - один из лучших в городе, с видом на реку Хан, с огромными окнами и мраморными ванными.
Он не мог приехать сам. Контракт держал его мёртвой хваткой.
Но он мог - прислать мне тех, кто любил меня по-настоящему.
Сейчас.
Мы сидели в гостиной - я и мама - на том самом диване, где я столько раз плакала одна. Где сворачивалась калачиком и смотрела в потолок. Где считала минуты до конца дня.
Только теперь - я была не одна.
Мамина рука лежала на моей. Тёплая. Надёжная. Шершавая от работы по дому - она никогда не пользовалась кремами, говорила, что это пустая трата денег.
Якорь в бушующем море.
- Почему ты не рассказывала? - спрашивала она. Её глаза - такие же голубые, как мои, только с морщинками в уголках - были красными от слёз. - Почему молчала? Я бы приехала раньше. Сразу бы приехала. Бросила бы всё и приехала.
- Я не хотела тебя волновать.
- Не хотела волновать? - она всхлипнула, и этот звук - такой непривычный, такой неправильный от моей сильной мамы - разорвал мне сердце. - Ева, ты моя дочь. Моя единственная дочь. Единственный человек, ради которого я живу. Ты думаешь, я не чувствовала, что что-то не так? Каждый раз, когда мы созванивались - я слышала твой голос. Уставший. Потухший. Чужой. Но ты говорила «всё хорошо, мама» - и я верила. Хотела верить. Заставляла себя верить.
- Прости меня.
- Не извиняйся. - Она сжала мою руку крепче. - Просто обещай - больше никогда не будешь молчать. Что бы ни случилось - ты расскажешь мне. Позвонишь. Напишешь. Пришлёшь голубя, если понадобится. Обещаешь?
- Обещаю.
- Поклянись.
- Клянусь, мама. Клянусь.
Она притянула меня к себе. Поцеловала в макушку - как в детстве, когда укладывала спать.
- Моя девочка, - прошептала она. - Моя маленькая девочка.
Дверь открылась.
Юна.
Она вошла - в своём безупречном платье цвета слоновой кости, с безупречной причёской, ни один волосок не выбивался из места, с безупречной улыбкой на безупречно накрашенных губах.
- Марина - она развела руками, будто встречала долгожданных гостей. - Как я рада вас видеть! Какой приятный сюрприз!
Сергей стоял у окна - высокий, сдержанный, молчаливый. При звуке её голоса он повернулся.
И я увидела - как изменилось лицо Юны.
Улыбка осталась на месте. Та же - широкая, гостеприимная. Но глаза - глаза стали другими. Мягче. Теплее. Глубже. В них появилось что-то, чего я никогда раньше не видела. Что-то, что она прятала ото всех - кроме него.
Тоска?
Нежность?
Незажившая рана?
- Сон Джин, - сказала она.
Не Сергей. Сон Джин.
Имя, которым она называла его двадцать лет назад. Когда они были мужем и женой. Когда были молоды и счастливы. Когда у них родился сын - маленький Тэджун, которого она растила одна после развода.
До того, как всё рухнуло.
- Юна, - он кивнул. Сдержанно. Холодно. Официально.
Но я заметила - заметила то, чего не должна была замечать - как дрогнула его рука. Как он отвёл взгляд - слишком быстро, слишком резко. Как напряглись его плечи под пиджаком.
Мама тоже заметила.
Я знала это - потому что её рука на моей сжалась чуть сильнее. Потому что её дыхание - на секунду, всего на секунду - сбилось.