Выжженная земля там, где росли цветы.
- Мама, - прошептала я.
- Да, детка?
- Нам нужно уехать.
Она не спросила «куда». Не спросила «зачем». Не стала уговаривать подождать, подумать, дать ему шанс объясниться.
Просто сжала мою руку крепче.
- Я знаю, - сказала она. - Я уже думала об этом.
- Домой.
- Домой.
Это слово повисло между нами - тёплое, родное. Единственное правильное слово во всём этом безумии.
Домой.
В Санкт-Петербург.
К бабушке.
Туда, где меня любили просто так - не за красоту, не за талант, не за ребёнка под сердцем. Просто - любили. Потому что я - это я.
Утро пришло серым и тусклым.
Сеульское небо затянуло тучами - будто город чувствовал, что мы уезжаем, и не хотел отпускать. Или наоборот - выталкивал нас, избавлялся от чужаков, которым здесь не место.
Мама ушла в коридор - звонить бабушке.
Я лежала и слушала - сквозь неплотно закрытую дверь долетали обрывки разговора.
- Мама, это я. Да. Нет, всё не очень хорошо. Мы приедем. Сегодня, если получится. Можно у тебя остановиться?
Пауза.
Бабушкин голос - неразборчивый, но тёплый даже на расстоянии.
- Да, обе. Я и Ева. Она… - мамин голос дрогнул, - у неё будет ребёнок, мама. Скоро. Нет, отец не будет рядом. Потом объясню. Всё потом.
Ещё пауза - длиннее.
И вдруг - мамин голос изменился. Стал жёстче. Холоднее.
- Что? Виталий приходил?
Виталий.
Мой отец.
Имя, которое я старалась не произносить. Не думать о нём. Не вспоминать.
- Спрашивал, где мы? В отчаянии? - мама горько рассмеялась. - Мама, не переживай за него. Не верь ни одному его слову. Этому предателю не нужно знать о нас ничего. И он не страдает - у него сердца нет, нечему там болеть. Где оно у него было, когда он выбирал между семьёй и своей секретаршей? Не было. Вот и сейчас нет.
Предатель.
Это слово - острое, как лезвие - повисло в воздухе.
Мама говорила об отце.
Но я слышала другое имя.
Тэджун.
Ещё один предатель.
Ещё одно сердце, которого не оказалось на месте.
- Да, мама. Мы скоро будем. Сегодня вылетаем. Всё, целую. Жди нас.
Мама вернулась в палату. Её глаза были красными - но сухими. Она разучилась плакать. Или просто - выплакала всё, что могла.
- Бабушка ждёт, - сказала она. - Комната готова. Та самая - с видом на Петропавловку.
Та самая.
Комната, где я ночевала в детстве, когда мы приезжали к бабушке в гости. Маленькая, с обоями в цветочек и старым пианино у окна. С запахом бабушкиных пирогов и звуками дворовых голубей по утрам.
Комната, где я была счастлива.
Давно. В другой жизни.
- Хорошо, - прошептала я. - Поехали.
Врач не хотела меня отпускать.
Стояла в дверях - маленькая, строгая, с папкой в руках - и говорила что-то о рисках, о безответственности, о том, что перелёт может спровоцировать.
- Я понимаю, - кивала я.
- Вам нужен полный покой!
- Я знаю.
- Никакого стресса!
- Да.
- Сразу после прилёта - к врачу!
- Обязательно.
Она смотрела на меня - с осуждением, с беспокойством, с чем-то похожим на жалость.
Потом вздохнула.
- Подпишите здесь. И здесь. И вот тут.
Я подписывала - не глядя, не читая. Какая разница? Я всё равно уезжала. Сегодня. Сейчас. Немедленно.
Ничто не могло меня остановить.
Мама вызвала такси.
Я сидела в кресле у окна - уже одетая, с сумкой на коленях - и смотрела на город. На этот город, который должен был стать моим домом. Который принял меня - и выплюнул. Разжевал и выплюнул, как жвачку, потерявшую вкус.
Телефон мамы зазвонил.
Она посмотрела на экран - и её лицо окаменело.
Сергей.
- Да, - сказала она, поднося трубку к уху. Голос - ровный, бесцветный.
Его голос в трубке - я слышала интонации, но не слова. Умоляющий. Отчаянный. Сломанный.
- Нет, - сказала мама. - Не передумаю.
Ещё что-то - длинное, сбивчивое.
- Это бессмысленно, Сергей. Ты сам всё сказал. Ты любишь её. До сих пор. Двадцать лет прошло - а ты не можешь забыть.Где место в этом для меня?
Пауза.
Я видела, как дрожит её рука. Как побелели костяшки пальцев, сжимающих телефон.
- Нет. Не хочу слушать. Хватит.
Его голос - громче, настойчивее.
- Хочешь помочь? - мама перебила его. - Отправь наши вещи. Из квартиры на Сахалине. В Петербург. Адрес пришлю позже. Это всё.
Она повесила трубку.
Стояла - спиной ко мне - и смотрела в стену.
Её плечи вздрагивали.
Но она не плакала.
Не позволяла себе.
- Мама, - позвала я тихо.
Она повернулась. Улыбнулась - криво, болезненно.
- Такси через десять минут, - сказала она. - Пойдём вниз.
Мы спускались в лифте - молча, плечом к плечу.