Камера или правильнее помещение для допросов в следственном изоляторе мне хорошо знакомо, я не раз тут бывал. Знакомы и служащие СИЗО. Именно поэтому, за скромную мзду, они разрешили мне пронести передачу подследственному, минуя обычную процедуру. Мёд в сотах, листовой чай, шмат сала, теплое белье, две пары шерстяных носков, сигареты.
Странно, но первый вопрос моего клиента был именно о сигаретах.
— Зачем? Я же не курю.
— Ты попал в новый мир, — сдержанно сказал я, — тут свои законы. Чай и табак это свободно конвертируемая зоновская валюта. Алкоголь и наркотики его драгоценность. Привыкай. А без валюты тут выжить невозможно. Да и деньги тут, даже больше чем на воле нужны. Я в следующий раз перечислю тебе на лицевой счет, то, что посетители из «Хохмы» для тебя собрали.
— Новый мир — тюрьма, — скривил губы Андрей, и с горечью, — весьма символично.
Раскладывая на привинченном к полу столе принесенные вещи и продукты, я промолчал.
— А ведь это ты меня полиции сдал, — тусклым под стать серой краске стен камеры тоном заговорил Андрей, — Ты. Почему? Почему ты решил, что это я? Знаешь, как следователь смеялся, когда я тебя попросил вызвать, как своего адвоката? Потом рассказал, как ты меня предал. Посоветовал другого защитника пригласить.
Вот оно! Началось! Мы опять схлестнулись, но не в споре о мироздании, не о свободе воле, а просто о свободе, физической свободе которой его лишили по моему доносу.
— Что ж ты совета доброго следователя не послушал? — внешне очень спокойно спросил я.
И мы оба физически осязали, как в этой тесной душной камере для допросов не хватает воздуха и сгущается напряжение, разнонаправленными потоками хлещут, страх, обида, чувство вины и еще одно чувство совершенно тут неуместное, чувство сострадания.
— Хотелось тебе в глаза посмотреть, — холодно сказал капитан Кольцов.
— Ну смотри, — вызывающе предложил я.
Мы смотрели друг другу в глаза, маньяк убийца смотрел в глаза защитнику и оба молчали. Все было сказано. Без слов.
— Ты считаешь меня предателем? — первым глухо и напряженно заговорил я, — но когда утром ты пришел ко мне, я тебя открыто предупредил: «Я знаю кто ты. Беги, беги, спасайся пока есть возможность». А если говорить о справедливости… то это ты подставил под пули своих солдат, по твоей вине плакали их мамы. Пришло время отвечать, неисповедим промысел Божий. Смирись.
— Тебе ли говорить о промысле Божьем? — возвысил голос расстрига, — ты сам разве не стрелял по созданиям Господа нашего. Разве матери, дети тех кого ты убил, не слали проклятья на твою голову?
— Твоей жизнью, я выкупил у смерти, другую жизнь, — не выдержав идущего от него эмоционального накала сломался и устало как со стороны прозвучал мой голос, чуть помедлив я договорил, — или давай прекратим этот никчемный разговор, или пригласи к себе другого адвоката.
— А он поможет?
Как отстреливаясь короткими очередями, дальше мы обменивались только сухими отрывистыми фразами:
— Нет, улики против тебя бесспорны, для суда их вполне достаточно.
— И что меня ждёт?
— Пожизненное. Могу устроить тебе экспертизу, где тебя признают невменяемым, но не на момент совершения преступлений, тут сумасшествием и не пахнет, а сейчас. Можешь сейчас сойти с ума. Выбирай.
— Я не виновен!
— Все маньяки одержимые своей идеей так утверждают, но суд человеческий будет интересовать не словесная шелуха твоих или моих представлений о добре и зле, виновности и праведности, а конкретные доказательства совершенного преступления, причем отдельно по каждому эпизоду.
Разговор на сегодня был закончен, но я не спешил уходить. Закурил, с удовлетворением отметил, что пальцы державшие сигарету совершенно не дрожат. Сел за стол и ждал, ждал когда он раскроется до «донышка» от этого зависела линяя моей защиты.
Подследственный и мой клиент, сидя напротив и ладонью нежно поглаживая закрытые в пищевую пленку пчелиные соты, думал. Он не пребывал в эмоциональном шоке от накарканной мною своей грядущей судьбы, он думал. И я знал о чём он думает, обо мне. О моей расчетливой жестокости, а еще он думал, о том чью жизнь я спасаю, подбрасывая судьбе его жизнь.
— И как его зовут? — после томительной паузы спросил он.
— Ее имя: Даша, — отозвался я, — ее подставили на наркотики. Мне предложили, или я сдаю снайпера или ее упакуют в зону и надолго. Это еще совсем молодая девушка, ей жить да жить. И ее отец спас моего сына. А я всегда плачу по своим долгам. В этом случае, плата твоя свобода. И твоё прощение мне не нужно. Это закон, жизнь за жизнь.