— Да ничего бы он не сделал, и стрелять не стал, — пожал плечами собеседник Даши, — он же тут рядом в соседнем доме живет. Свидетелей полно, ночью или в чужом месте возможно и выстрелит, а так только пугает. А вот если я его завалю, то мне тут же статью впаяют и я сразу стану мерзким фашистом, который обидел нашего доброго, уважаемого гостя с солнечного юга.
Даша скептически, не веря объяснению, усмехнулась. А мужчина продолжал говорить:
— Против нас вполне осознанно или бессознательно на уровне инстинктов проводится политика психологического террора, то что мы сейчас видели это ее элемент. И тех, кто осмелится этому сопротивляться или хотя бы просто открыто возмущаться, берут на прицел и уничтожают. Но как мы сами наблюдали, это может дать обратный результат, пока только на бытовом уровне.
С легкой усмешкой, чуть пародирую, тон официальных заявлений ответственных лиц, договорил:
— Теперь этому уважаемому гостю, после стрельбы по «мерзким нацистам», придется с оглядкой ходить, а то не дай бог, ночью голову расшибут или машину сожгут. Совсем «хулиганье» распоясалось. Толерантнее надо быть, толерантнее.
— А тех ребят вы знаете? — посмотрев в сторону пустой лавочки, где раньше сидела компания пьющих парней, поинтересовалась Даша.
— Знаю, — усмехнулся мужчина, — тот что постарше в университете на четвертом курсе учится, остальные, — он безнадежно махнул рукой, — школу окончили, а дальше у их родителей денег нет, а это значит нормальное образование этим ребятам не доступно. А работу приличную у нас даже специалистам трудно найти, вот и подрабатывают где и как могут… и живут на своей земле как пасынки, без будущего, без надежды, бухают…
— И только? — вопросительно подняла брови Даша.
— Нет, уже не только, — чуть пожал плечами мужчина, — уже и думать начинают, а почему это так? Почему?
— Вы с ними говорили? — тихо спросила Даша.
— Говорил, пару раз, — криво улыбнулся мужчина, — только моё поколение для них не авторитет. По их мнению, это мы все просрали. Они свою дорогу сами ищут, поводыри вроде нас им не нужны.
Воя сиреной во двор въехали две полицейские машины к ним подошел владелец джипа и сильно жестикулируя показывая на разбитое окно своей машины объяснялся. Полицаи хмуро его слушали.
— Уходим, — глядя на недовольных и оглядывающих двор полицейских, предложил девушке мужчина, — сейчас начнут свидетелей искать, а нам это не к чему. Тут недалеко кафе есть, приглашаю.
— А почему бы нам не дать показания? — вызывающе спросила Даша, — Почему не заявить, что этот подонок угрожал оружием ребенку?
Мужчина настойчиво дергая девушку за руку скороговоркой объяснял:
— Нет свидетелей, полицаи дело оформят как мелкое административное происшествие и дальше замнут им лишние проблему не к чему. А если мы подадим заявление, то его начнут проверять. И еще не факт, что родители ребенка в свою очередь напишут заяву. На них могут надавить, запугать, способов полно. И тогда всё, мы в «говне», да ещё могут уголовное дело против нас возбудить за подачу ложного заявления о преступлении и клевету. А если в ходе поверки выйдут на тех парней, то им экстремизм припаяют. Уходим!
День будний, время рабочее, в кафе никого не было. Немолодая официантка быстро принесла заказ двум посетителям. Расставила на столе холодные закуски, нарезанный батон черного хлеба, триста грамм водки в запотевшем графине, фрукты, бутылку сухого красного вина и апельсиновый сок в стеклянном кувшине, вежливо пожелала приятного аппетита и ушла.
За столиком у окна мужчина быстро читал рукописные страницы. Даша молчала и мелкими глотками пила холодный сок из высокого бокала.
— Ну что ж, — закончив читать и отложив листы в сторону, сдавленно сказал мужчина, — давай Петьку помянем.
Налил девушке в фужер красного вина, себе стопку водки. Встали, не чокаясь выпили. Не сказав ни слова сели. Обоим было муторно и тоскливо на душе, но напряжение и неловкость, возникшие при их знакомстве прошли.
— Как я понимаю, — начал говорить мужчина, — эти записки…
— Петр Николаевич, — сразу прервала его Даша, — писал их в камере следственного изолятора и прекрасно понимал, что их будут читать. Вот он в них и взял всю, только не вину, а ответственность на себя, он до конца уводил за собой нашу смерть. После смерти Петра Николаевича, эти записи следствие уже не интересовали. Мне его бумаги передал контролер СИЗО. Мой папа вылечил его когда то. Там же была записка с просьбой передать эти бумаги вам.
— Смерть нельзя обмануть, ей можно подставить другую жертву вместо себя, — без улыбки заметил мужчина, — но потом она все равно своё возьмет.