Обмани смерть резко оборвав фразу замолчал. Что-то неприязненное в спокойной тональности этого рассказа насторожило Кольцова. Он вопросительно посмотрел на Дашу как спросил: «Ты ничего не заметила?» Но девушка, не обращая внимания на его вопросительный взгляд, уважительно отметила:
— Крутой, жесткий мужик и настоящий офицер!
— Назвать казака мужиком, это его оскорбить, — усмехнувшись заметил Обмани смерть и спросил Дашу, — ты что разве «Тихий Дон» не читала? Обязательно прочитай! Это великий роман. У Ермакова этот роман настольной книгой был. И в этой книге литературный Харлампий Ермаков один из героев казачьего восстания. Я один раз во время обслуживания техники — ПХД смотрю, а Ермаков на площадке с трофейной сабелькой упражняется, он ее всегда с собой в БМД возил. Сначала кисти рук разминал «восьмерку — мельницу» клинком крутил, потом рубка, вкопанные в землю жерди рубил. Удар и толстая жердь рассекается пополам, разворот вполоборота еще удар и вторая жердь напополам разрублена. Шолохов в своем романе такой прием «баклановским ударом» называл. Я ротного после рубки спрашиваю: «Ермаков из «Тихого Дона» не ваш родич случаем? Он мне так гордо: Это мой прадед!» Дальше заинтересовался, чего это у него за боец такой объявился, что романы читал, ну и удостоил меня беседы. Как услыхал, что я все части «Тихого Дона» Михаила Александровича Шолохова чуть ли не дословно помню и знаю, что настоящая историческая личность хорунжий и георгиевский кавалер Харлампий Ермаков, был прообразом Григория Мелехова, так он меня в тот же день в свой командирский «лейб-гвардейский» экипаж БМД перевел. Я тогда только три месяца отслужил и по сроку службы «молодым» был, Ермаков только один раз в присутствии «дембелей» меня «шнурка» по имени отчеству назвал и всё, больше никаких грязных положенных «молодому» работ мне не поручали. Да уж его команды личный состав не только влёт ловил и исполнял, но даже к интонациям приказов чутко прислушивался. Ермаков всё мне говорил: «Я из тебя пацан, такого десантника воспитаю, любого коммандос голыми руками на куски порвешь». Вот и воспитывал…
Кольцов заметил как злая гримаса исказила как изрубила складками лицо Петра, а тот продолжал рассказывать:
— Нас из кишлака ночью из винтовок и автоматов обстреляли, ерунда, всего из пяти стволов били, попугали только, раненых и убитых нет. А на рассвете мы кишлак окружаем. Ермаков местных на площадке перед мечетью собирает и через переводчика им объясняет, что за каждый выстрел в сторону нашей роты, будет сжигать по одному дому. А за каждого убитого или раненого бойца расстреляет по десять местных мужчин. Все понятно? Афганцы, а в кишлаке этнические узбеки жили, пытаются объяснить, мы мол тут не причем. Пока они объясняются из одного, крайнего к тому месту откуда нас обстреляли, дома наши воины баб и детишек выводят, а потом по пустому дому из пушек беглый огонь открыли. БМД стреляют, бабы и дети плачут, мужчины на площади в панике разбегаются, один помню свой халат бросил и с мокрыми штанами бежал. Я смотрю, Ермаков на башне БМД стоят и лицо у него такое, как будто он кайф от своей власти и чужого страха ловит. Страшное у него было лицо. Потом мы ушли. Через трое суток нас опять ночью с окраины кишлака обстреляли. Духи били из ДШК. А крупнокалиберная пуля из этого пулемета бортовую броню БМД насквозь прошивает. У нас Ваху ранили, чечен из Грозного, пуля по касательной его зацепила, лицо в кровище, изуродовали парня. Позицию ДШК дежурные посты охранения тут же засекли, и ответным огнем из пушек и танковых пулеметов — ПКТ там за пять минут там всё с «говном» смешали. И сразу в составе тревожной группы мы прямо ночью туда, БМД Ермакова первой шла. По ходу движения приказ «к машине», мы десантируемся и уже развернутой цепью молча идем к месту откуда наше охранение обстреляли. Дошли, там три трупа, покореженный пулемет ДШК и двое раненых, тяжелых, у одного ноги осколками перебиты, у другого грудь прострелена. Земляки Вахи, их пять бойцов в тревожной группе было, по-своему переговорили и на Ермакова вопросительно глянули, тот кивнул, и они раненых добили, всех штык — ножами покололи. Ладно, погано конечно поступили, но война есть война, не хер было в нас стрелять. От позиции двинулись в кишлак, там все по домам попрятались, никто не спит и тишина. Раньше я думал, такой бывает только мертвая тишина, а с тех пор знаю, что самая жуткая тишина, это безмолвие страха. Улочки пустые, по дворам собаки лают, люди в ужасе забились в дальние комнаты, молчат и слушают как лязгают рядом с их домами траки боевых машин. Жуть. Местных мы матом и ударами прикладов прямо из домов вытаскивали, они безропотно выходили, покорные, испуганные, жалкие. Старейшина кишлака трясется и лепечет, мол нет тут чужих, все свои, а они не стреляли. Из толпы выдернули десятерых. Ермаков говорит: «Из вашего кишлака стреляли, мой воин ранен, а я два раза не предупреждаю». Наши бойцы отталкивают мужчин к глиняному забору — дувалу. Я попал в расстрельную команду…