— Это не я стрелял, — на молчаливый, как током бьющий вопрос ответил Обмани смерть и опять недобро улыбнулся, — у меня для таких поступков всегда «кишка была тонка», в бою это да, а так нет.
— А тот кто стрелял? — напряженно спросил Кольцов, — с ним что стало? Знаешь?
— Он вернулся домой живым, — немного помедлив, тихо ответил Петр, — потом стал пить, «подсел» на опий, его определили лечиться в наркологическое отделение психдиспансера, там он сошел с ума и умер. А вообще-то из «лейб-гвардии» Ермакова я последний кто еще жив. Двоих в Афгане убили. Остальные уже дома поумирали, кто от болезней, кого в мирное время убили. Одного «лейб-гвардейца» я в новостях ТВ мертвым видел, он у «чехов» отрядом боевиков командовал, а уничтожила этот отряд в двухтысячном году та десантная часть в которой он в Афгане в восьмидесятых служил. Вот и не верь после всего этого в судьбу.
— Даже не знаю, что и сказать, — растерянно произнесла Даша, — и винить никого не могу и оправдывать не хочу.
— Ты же будущий врач, — бледно улыбнулся ей Обмани смерть, — судить не твоё дело, твоё дело лечить. А по Ермакову… Знаешь, жизненного и профессионального опыта у меня теперь намного больше, чем у того восемнадцатилетнего пацана каким я был в Афгане, и теперь я думаю, что Ермаков был психически нездоровым человеком, а от войны и власти которую он сам себе присвоил, окончательно сошел с ума. Но я тебе сейчас не душу изливаю и твоё сочувствие мне не нужно, я тебе пытаюсь объяснить, что может стать с человеком, если он единолично присваивает себе право убивать. Ермаков в рамках своей «идеи» тоже действовал вполне разумно, устанавливал «справедливость» как мог, так как ее понимал лично он. Опасное это дело, устанавливать справедливость и убивать всех кто с тобой не согласен. Эти люди душевнобольные.
Даша глубоко вздохнула, расслабила напряженные мышцы тела, упражнение на сосредоточение в статическом положении «стрельба стоя» на сегодня закончено. Девушка аккуратно положила на пол утяжеленный макет винтовки. Перевернула стоявшие на столе песочные часы. Проходящий через горловину сосуда песок начал новый отсчет времени. Одна минута тридцать секунд, разобрать винтовку, закрепить ее части на теле, зачистить следы пребывания на учебной позиции. Все эти действия Даша выполняла аккуратно почти автоматически и думала. Тот рассказ или давний спор который Петр Николаевич вел с самим собой, был ей не понятен. Она вообще его не всегда понимала. Все же решено, чего тут болтать? Все эти разговоры только расслабляют, заставляют колебаться, сбивают с цели. Всё решено, она готова выйти на огневой рубеж и убить человека. Диагноз поставлен, лечение назначено, а что при операциях льется кровь, знает любой хирург. Даша умело и уверенно держала в руках винтовку, так же как раньше после долгих занятий волевым усилием научившись преодолевать брезгливость и отвращение, умело держала скальпель при вскрытии гнойников на человеческих телах. Вытекал гной, шла кровь, накладывалась антисептическая повязка, потом больной кричал от боли во время перевязок, когда отдирали присохшие к ране бинты. А затем выздоровев уходил. Иногда говорил: «Спасибо сестрица!» и неловко пытался сунуть коробку конфет, дешевую косметику или мятую денежную бумажку в конверте, а чаще уходил молча. Но он уходил здоровым. Теперь для нее скальпель это винтовка, им она будет отсекать гнилую плоть общества. Даша перед тренировкой намеренно вызывала воспоминание о том как насиловали ее, она всегда помнила ту ночь в больничной палате когда духовно и физически изнасилованная девочка тоненьким, сломанным голосом рассказывала как резала себе вены тупым ножом. Целясь она представляла эту холеную, довольную, лоснящуюся харю насильника и других таких же как и он, уверенных в своем праве с хрустом ломать, а потом и топтать человеческие тела. А вот теперь она пуля, она отмщение, это она летит по нарезам ствола и разрываясь на части рвет чужую плоть, она смерть.