— Россия это не рашка, — непреклонно, уверенно, жестко сказала Даша и с долей неприязни добавила, — Хватит каркать.
Она в упор смотрела на этого немолодого и еще сильного человека, тело которого уже было поражено метастазами, жалела его и не могла понять. Она не могла понять его и миллионы других таких — же как он, раздавленных ежедневными заботами «о хлебе насущном» которые всё знают, прекрасно понимают что их ждёт, много и бесцельно болтающих, а то и просто, то ноющих — то жалко скулящих и ждущих что кто то за них должен сделать операцию по спасению их собственной жизни, а потом пройти трудный, долгий и мучительно болезненный курс реабилитационного лечения. Даже эту гопницу и наркоманку Ирину, Даша понимала лучше, та нашла в себе силы подняться, работала и лечилась, убирала грязь и нечистоты из больничных палат и грязь из своего организма, плакала мучаясь от наркотической ломки, а потом снова шла работать.
— Не понимаешь меня, да? — слабо и понимающе улыбнулся Даше, Обмани смерть, — но ведь в итоге я все же встал рядом с тобой. Мне просто горько, что это вам выпала такая доля, что это вам придется, сделать, то что не смогли сделать мы.
— А почему? — ожесточенно и не прощая, спросила Даша, — почему вы не смогли защитить, нас, своих детей? Я не вам лично это говорю. Я спрашиваю ваше поколение, почему?
— Мы добровольно стали принимать наркотики успокаивающей лжи, жесточайшего эгоизма, стремления жить «по кайфу» сегодня и сейчас. И пока мы принимали эту отраву, у нас под этим наркотическим обезболиванием ампутировали совесть, порядочность, честь. Мы легко и быстро привыкли жить без них и уже не можем без наркоты обезболивающей лжи. Мы обходимся без совести и не понимаем, что эта смешная глупая ненужная совесть и есть тот иммунитет, без которого не может существовать как человек, так и всё человеческое сообщество. И твоё Даша поколение тоже отравлено ложью, эгоизмом и страхом, это то, что мы оставляем вам в наследство.
— Не все отравлены! — вызывающе бросила Даша.
— Вижу, — кивнул Обмани смерть, — и не только по тебе. Есть еще нормальные люди, только пока их меньшинство. И среди нас такие были, но…
— Разве? И что же с ними стало? — недоверчиво усмехнулась Даша.
— У меня был приятель, — глядя мимо девушки на оклеенную дешевыми обоями стену комнаты, заговорил Обмани смерть, — учились в университете вместе. Сутулый такой, очкарик Вася. Всё ко мне жался, подружиться хотел, я же в университете был «герой орденоносец», десантник, ветеран Афгана. И учился я неплохо, все предметы мне легко давались, да и преподаватели ко мне снисходительно относились, так что все сессии я только на «отлично» сдавал. Как в женское отделение общаги соберусь гулять, ну бухать там и всё такое… так этот Дохлый (это его кличка была) со мной просится. Пошли, мне не жалко. Однокурсники и все девчонки в общаге над ним подсмеивались, денщиком моим звали. Ну, он мне за водкой или за презервативами постоянно бегал, если у меня денег не было, то на свои покупал. Разок его парни с другого курса и постарше избили. Приходит ко мне, рожа в синяках и ждёт, что я его друг — «кумир» и «герой десантник» пойду всех его обидчиков с «одной левой вырубать». А я взял да и не пошёл. Он обиделся аж до слез и убежал. И больше университет не ходит. Мать его приходит ко мне домой, рассказывает: мальчик не кушает; всё плачет по ночам в подушку; ей ничего не говорит, уж не любовь ли у него несчастная, ты ничего не знаешь? Прихожу к несчастному, разочарованному, дохленькому мальчику и рассказываю как меня «героя десантника» по первому месяцу службы на КМБ — курсе молодого бойца, били, гоняли, как сортиры говенные зубной щеткой чистил. Как дрался, как получал в драках. И одному против троих выходить приходилось, а на следующий день, избитый бежал марш-бросок с полной выкладкой в противогазе, падал, вставал и снова бежал. Жаловаться не кому, плакать бесполезно, просить помощи не у кого, или живи и дерись или подыхай. Подвожу этого хилого мальчика к окну, показываю на турник во дворе, объясняю: «Сможешь за месяц натренироваться и подтянутся пятнадцать раз за один подход, буду учить тебя драться, нет, так тебя всю жизнь бить будут. И ещё ты считал меня другом? А ты мне не друг, ты шестерка — денщик. Хилые как их не называй, только такими и остаются. Понял?» Через месяц он подтягивался семнадцать раз. Через год пятьдесят, больше чем я. Ну и драться научился. Заходит один в университетский сортир на перемене, а пространство в туалете маленькое, места для маневра нет, группой драться, только друг другу мешать. Трое его обидчиков у раскрытого окна курят, он без разговоров одного справа в челюсть — нокаут, тут же второму серию ударов проводит, тот на зассынный пол падает и блюет, третий рыпнулся так он ему ударом ноги голень повредил, а потом обездвиженного забил. И новое прозвище получил «Псих». Эти трое еще двух дружков пригласили и вечером после лекций его встречают. Он, один на пятерых бросился, но не сдури, а с молотком. Орёт: «Убью суки!» Те врассыпную. Кто это видел, ему кричат: «Стой псих!» Дальше он уже без меня рукопашным боем занимался, да и вообще мы друзьями не стали, так, приятели. Он в душе так и не смог мне простить, что я за него тогда не вступился. Когда университет окончили, он в прокуратуру следователем, я в адвокатуру. У меня дела неплохо пошли, а его в декабре девяносто второго выгнали с работы, он дело по убийству и вымогательству закрыть отказался, его под «зад коленом», а дело другой следак закрыл. В конце сентября девяносто третьего мы встретили последний раз. Тогда грабеж страны только начинался и в азарте беспредельного воровства власти совсем охренели: пенсии; зарплаты; пособия месяцами, а то и годами не платили, на улицах открытый бандитизм. В столице дело революцией запахло, он туда собрался и меня с собой зовет: «за справедливость сражаться». Я отказался, семья, ребенок маленький, жена в декрете, пропадут они без меня, да и не верил я уже никому. Смотрит он на меня, и знаешь, взгляд у него такой был, я и сам так на ссыкунов в Афгане смотрел, ничего не сказал и ушёл. В ноябре девяносто третьего к его матери зашел один мужик, и рассказал как Вася при расстреле «Белого дома», когда уже все бежали, остался. Раненых выводил, потом последних отступавших прикрывал, до последнего отстреливался. Убили его. Его мать слегла и просила меня хоть тело его найти. Я поехал столицу и ничего не нашел, где парня похоронили, до сих пор не известно. Пока искал, то встретился с одним из защитников «Белого дома», он показал мне их последнее обращение. Подлинное оно или нет, я не знаю, но храню. Вот оно: