Даже тешить себя чувством долга особенно не получалось. Служба оказалась рутиной – коммунальные склоки, драки, избитые жены, обдолбанные малолетки, пьяные мужики, изрыгающие брань пополам с угрозами. И бумаги, бумаги – рапорты, отчеты, тома показаний, которые никто не читал. К серьезной работе Аленку особо не допускали – считали то ли чересчур молодой и глупой, то ли слишком смазливой.
Неуклюжая форма не могла скрыть ни балетную спину, ни сильные ноги, ни гитарные изгибы фигуры. С лицом девушке повезло меньше. Фарфорово-бледное, с блеклыми ресницами, татарскими скулами и нелепой пуговкой носа, оно прекрасно смотрелось под тяжелым театральным гримом. Обычная косметика Аленке не шла наотрез. А о сцене она давно не мечтала. Пять лет у станка завершились позорным изгнанием – выворотность есть, прыжок есть, но рост, но вес! Мамочка, вы сами должны все понимать! …Балет сменился английским, греческим и латынью, способная дочь до поры до времени не разочаровывала родителей. Потом они развелись, Москва сменилась зачуханным Красногорском, МГУ – техникумом, будущее – настоящим.
Тщательно протерев стол, Аленка достала печенье, налила крепкого чая, бухнула в кружку сахара. Самое обидное – после семнадцати она выправилась, из пухлого подростка став стройной девицей, и могла есть что угодно и сколько угодно. Но от танцев отбило наотрез – всякий раз слышался ледяной голос преподавательницы: Елена, вы совершенно бездарны! Это «вы» доводило до слез девчонок. …Но и счастье случалось – после занятий забраться в пустой класс, притворить двери, надеть корону из елочной мишуры, встать на пуанты и откручивать по залу танец феи Драже, порхать над истоптанным полом… О! Задержанного везут – скучно не будет.
Патрульные выглядели виноватыми. Немудрено – их добыча лежала на полу грязной кучей и смердела как мусорный бак. Добиться от бомжа хоть слова представлялось неразрешимой задачей, документов при нем тоже не обнаружили.
- И зачем вы его притащили, коллеги? У нас что, ночлежку открыли в отделе? – Аленка с отвращением покосилась на серую бороду бесчувственного старика.
- На вокзале буянил, товарищ лейтенант. Уходить отказывался, пассажиров пугал, пахнет опять же, - потупился старший патрульный. Младший тем временем яростно оттирал перепачканный чем-то рукав куртки. Похоже бомж успел себя проявить.
- Вызвали бы ему «скорую» - пусть в приемном трезвеет.
- Вызывали. Приехали. Даже смотреть не стали – сказали, что не берут пьянь, для своих больных места нету. Пришлось сюда тарабанить, - пояснил патрульный и легонько ткнул тело ботинком. Оно отозвалось невнятным бульканьем.
- А домой отвезти? Наш же небось, чужие сюда не ездят.
- Документов нет, говорю же. Да и на улице дед явно не первый год.
Превозмогая тошноту, Аленка склонилась над задержанным. Лет ему не меньше семидесяти. Хотя бродячая жизнь сильно старит. Худой как смерть, густые полуседые брови, нос с горбинкой, родинка на щеке, кольцо на пальце… выглядит золотым, вросло в мясо. Замызганное пальто судя по бирке когда-то было английским, легкие не по сезону ботинки – дорогими, фасонистыми. Из-под штанин торчали отекшие красно-бурые щиколотки, язвы на них уже начали чернеть по краям. Не наш. По долгу службы Аленка знала в лицо добрую половину жителей города-двадцатипятитысячника, и примерно представляла себе остальных.
Выставить вон, что ли? Ноябрь, минус, ветрище по стеклам бьет. Замерзнет дед… хоть никудышный, а все-таки человек.
- Ладно, грузите его в камеру, пусть проспится, утром пробьем по базе. Надеюсь, он у нас не помрет.
- Не должон, - повеселел патрульный. – Вот выручила, так выручила.
Для надежности Аленка сама закрыла дверь камеры и вернулась к остывшему чаю. Без аппетита пожевала рассыпчатое свежее курабье, залила по новой заварку, отставила кружку – не хочется. В эфире неспешно переговаривались постовые, телевизор уже ничего не показывал, «Германские войны» Плиния не радовали и дурацкий дамский роман в пестрой обложке вызвал зевоту. Половина третьего, еще полтора часа куковать. Но хоть в тепле, под крышей, сытой, одетой, с завтраком, который готовит мама, с чистой постелью, книжным шкафом, геранью и кактусом на окошке. А каково жить бездомным?
По долгу службы Аленка не раз сталкивалась с бомжами – одни не сумели устроиться, выйдя из мест заключения, другие спивались и лишались жилья, третьих обманывали жулики или выпихивала из дома родня. Наивная Инна Павловна, педиатр из городской поликлиники помнилась особенно ясно. Тридцать лет возилась с детишками Красногорска, не брала подарков, поднималась ночью к больным, в любую погоду спешила по улицам с кожаным саквояжиком. Мама о ней рассказывала – хорошая, мол, была тетка. А в девяносто девятом вернулся из Нижнего внук и в два счета оформил на себя бабушкину квартиру. Сперва Инну Павловну жалели, подкармливали, подкидывали деньжишек, пускали пожить – кто на дачу, кто в комнатушку. Потом она начала заговариваться, раздевалась посреди улицы, грозила кому-то сухоньким пальцем. А под Новый год взяла и легла на рельсы… Внук ее даже хоронить не пришел.