- "Все, что я написал, кажется мне соломинкой" – Фома Аквинский умирал одиноким и разочарованным, в часы жестоких страданий полагая, что Бог от него отвернулся. Утешением ему стал подлинник Аристотеля, зачитанный у смертного одра.
- Не способный к раскаянию неисцелим?
- Истинно так. В беге времени есть и доброе семя – когда я был златокудрым юнцом, немногие девы цитировали отца логики.
- Товарищ лейтенант, - дежурный постучал в дверь. – Простите, что проспал, готов к несению службы.
- Спите дальше, товарищ лейтенант! – разрумянившаяся Аленка выглянула наружу. – У нас тут с задержанным чрезвычайно интересный разговор происходит. Noctem tibi placidam precor! Понятно?
- Нет, товарищ лейтенант.
- Не важно. Отдыхай, в общем, дружище.
Выпроводив напарника, Аленка снова поставила чайник и вернулась в камеру с полным подносом закусок. При иных обстоятельствах не помешала бы и бутылка вермута «Сан Сальваторе» ждущая своего часа в тубусе с чертежами, но пить на работе – увольте.
- Простите за бестактный вопрос, вы, наверное, преподавали раньше? Или переводили?
- Преподавал, хотя и не задерживался на месте. - согласился старик. – В Саламанке, в Сорбонне, в Карловом университете. А еще я был учеником Гипатии Александрийской. И не смог спасти от смерти свою наставницу.
- Гипатии? Но ведь это, если память мне не изменяет, четвертый век? Опять шутите? – осторожно спросила Аленка. На лице девушки проступило сомнение, даже страх – неужели она, опытный полицейский, не смогла распознать безумца? На тетрадрахмы купилась…
- Как бы вам так ответить, чтобы не соврать, - вздохнул старик. - А вы не впадете в беспокойство? Мы все здесь люди ненадежные...
- Цитируем мятежника Цурэна? – поинтересовалась Аленка.
- Говорим правду, - покачал головой старик. – Я родился в триста девяносто седьмом году в жаркой Александрии, полной золота, верблюдов и религиозных диспутов. Мой отец был одним из хранителей знаменитой библиотеки, а мать – рабыней из далекой страны. Я вырос среди пыльных свитков, светильников и мраморных колоннад и научился читать, водя пальцем по рукописи Аристофана. Больше всего на свете любил сочинять стихи и читать их на площади Месапедион, поражая воображение праздных гуляк и вольноотпущенниц. Однажды в храме Кроноса я поклялся, что вечно стану служить поэзии. И старый жрец из греков передал мне своего гения. Слышишь, пора!
Старик засвистал причудливую мелодию. Из-под ворота грязного пальто показалась изящная цикада, словно отлитая из серебра. Она тихонько затренькала, вторя прихотливому ритму. Аленке показалось, что в камере вдруг стало светлей, затхлый воздух сменился чистым, соленым, стены стали кипарисовой рощей, пол – ковром из полыни с тимьяном. Сердце девушки наполнилось радостью, тело сделалось легким и звонким, неуклюжая полицейская форма обратилась в тончайшую ткань, льнущую к коже.
…Если ты сегодня садовник – положи на алтарь первые яблоки, если златокузнец – поднеси ножные браслеты и сверкающие обручья, если ты винодел – полей мрамор сладким как поцелуй вином. Если же твой дар танец – пляши перед статуей, радуй богиню, аргиропеса, дари себя рощам и пустошам, вспаханным трижды полям и сияющим звездам… Наваждение спало.
Синие глаза старика наполнились печалью:
- Я бродил по свету больше полутора тысяч лет, не задерживаясь на одном месте. Я писал стихи – великое множество стихов – и шутки ради подписывал их именами умерших авторов. Я собирал книги и спасал книги – жаль, что успел слишком мало. Я находил людей, наделенных дарами – музыкантов, актеров, философов и поэтов, вдохновлял их, подливал масло в огонь светильников, убеждая – творите дальше, служите музам, украшайте собою мир. Ведь если не останется красоты – ради чего вращать Землю? Теперь мое время вышло, тело слабеет, не в силах нести пламя души. Мне остался год, может быть два. Я умираю, девочка. И ищу того, кто понесет дальше моего гения. Да, подруга?
Цикада цвиркнула и спряталась на груди у хозяина. Старик неуклюже опустился на койку, тяжело задышал, словно боль пожирала его. Но стальная воля оказалась сильнее.
- Увидев тебя впервые, я понял, что божественное разумение оставило след на твоем лице, а мелодия играет в крови. Ты не вспомнишь о встрече – кто же глядит на сторожей в ДК... Ныне дар твой скрыт, но он жив и горяч. И у тебя доброе сердце. Ты не станешь рабыней денег и славы, не будешь цепляться за жизнь, не возьмешься ломать людей, тешить себя чужими страданиями. Многим и многим сумеешь осветить путь звездой надежды, спасешь от отчаяния и смертной тоски. Тебя примет любая сцена – хоть Ковент-Гарден, хоть Мариинка. И зал поднимется, брызжа аплодисментами, когда ты станцуешь фею Драже, вспорхнешь над истоптанным полом. Стоит только принять на грудь эту цикаду…