Мягкая… теплая…
Лина потянулась в постели, не раскрывая глаз. Она слышала, как дышит рядом Сергей. Сереженька… любимый…
Она повернула голову и потянулась к нему губами. Как сладко начинать утро с поцелуя.
Рыжая вихрастая голова торчала из-под одеяла.
Ваня!
Лина рывком села на кровати. Оглядела комнату и ощутила в груди леденящую пустоту.
Он ушел! Ушел, пока она спала. Как она посмела заснуть?
Иван приоткрыл заспанные глаза.
— Мне там было страшно одному, — признался он.
— Ты видел, когда ушел дядя Сережа?
— Нет… — Мальчик зевнул. — Я проснулся — его уже не было. Он рано на работу встает.
«На работу… На службу… Служба… долг… обязанность… — бессвязно крутились в голове слова. — Он пошел выполнять свой долг. Он обязан был это сделать».
— Тетя Лина, ты плачешь?
— Нет. — Лина прижала мальчика к себе. — Просто я вспомнила, что Сережа уехал в командировку. Надолго. Мне без него будет грустно.
— Мне тоже, — сказал Ваня и добавил: — Но мы же взрослые. Мы в гости пойдем. Тетя со щенком нас к себе звала. Давай к ней пойдем.
Глава 39
Горбушка без соли
Вот и еще одна бессонная ночь у следователя Дементьева. Как все возвращается, однако, на круги своя.
Опять неожиданный ночной звонок все того же Грачева. Причем такой же провокационный, как и в первый раз: снова подозреваемый назначает встречу, снова сам выбирает место для свидания. Хорошо хоть, что на этот раз не в метро. Интересно, почему он избрал для явки с повинной именно квартиру Юрия Андреевича Варламова? Какой фокус собрался выкинуть теперь?
А что значит его странная фраза: «Ты мне не веришь?» Ты сам-то, Сергей, поверил бы, поменяйся мы местами?
Голова идет кругом. Вот еще и Анжелика сонно бормочет:
— Мусик, я читала: если человек долго не спит, он сходит с ума. И еще у него вырабатывается гормон старения.
И жена снова проваливается в сон, сладко причмокивая пухлыми губами: ее организм отвергает старение.
Не спалось в эту ночь и Варламову.
Едва приклонит голову на подушку, как чудится ему в доме какая-то возня. И противный писк.
Будто крысиный выводок шебуршится: самка с крысятами. И все детеныши у нее — рыжие.
Варламов уже несколько раз вскакивал, встревоженный, проверял все углы, в мусорное ведро заглядывал — ничего и никого, все тихо. Только задремлет — ну вот, опять…
В одном из коротких кошмаров увидел он собственного отца. Тот взял его за шкирку, приподнял над полом и коротко, однозначно заключил:
— Травить!
Мальчик Юрий провел рукой по копчику, а там — о ужас! — крысиный хвост.
Снова проснулся, весь в холодном поту. Включил ночник, чтоб было не так страшно. Успокоился.
Решил больше не ложиться. День нынче выдался не слишком удачный, с этой бесплодной поездкой в Мамонтовку, и ночь такая же.
Одиноко и тоскливо. Женщину бы сейчас под бочок…
И вдруг он ясно, отчетливо вспомнил горячие Катины объятия. И ее восторженное, доверчивое:
— Мой, мой! Ненаглядный…
И как она, точно зверушка, в постели покусывала его ухо.
И как ее волосы пахли дешевым болгарским шампунем. А груди были мягкими, и вся она была тоже мягкой и податливой. И как она, занимаясь любовью, боялась вскрикнуть или застонать, чтобы не разбудить ребенка.
А потом, разнеженная, спрашивала:
— А как будет «я тебя люблю» по-немецки?
— Их либе дих.
— А по-французски?
— Же т'эм.
— А по-английски я сама знаю: ай лав ю! — и она тихонечко смеялась.
Засмеялся, вспоминая это, и Варламов. Настроение у него выправилось. «Неплохая была бабенка, — подумал он. — На этот раз удалось сочетать приятное с полезным. И провести подготовительную работу, чтобы операция прошла без сбоев, и… попользоваться».
Сейчас он испытывал какое-то особое удовольствие от сознания того, что эта женщина, еще недавно трепетавшая в его объятиях, лежит теперь в морге, накрытая клеенкой, с опознавательной биркой на щиколотке. Жаль, что нельзя этого увидеть собственными глазами.
Во всех преступлениях ему недоставало лишь одного: возможности самому присутствовать при кончине жертв. О, как хотелось Бате самому понаблюдать за их последними минутами! Смертельный ужас во взгляде — и вот этот взгляд останавливается. Финальная судорога. Агония. Возможно — бессильная попытка что-то произнести напоследок.