Вновь наступило молчание. Слышалось лишь тонкое позванивание ложечки о стенки чашки – Евгений помешивал чай. Он смотрел на скатерть, словно видел на ней не вышитые гладью узоры, а нечто иное, видимое лишь ему одному, и, по всей вероятности, очень печальное. Углы его рта опустились вниз. Вилим у двери кашлянул довольно громко и внушительно. Прасковья Игнатьевна не выдержала и вновь обратилась к сыну:
– Не могу я на тебя смотреть! Сам на себя не похож! Что ты от меня скрываешь? Что случилось? Ты и в деревне-то весельчаком не был, а как вернулся из Питера, стал сам не свой!
– Скрывать мне нечего, маменька, – пожал плечами Евгений. – А если я невесел, так это касается лишь меня одного. И что я хотел вам сказать, маменька… Оставьте лучше всякие планы насчет моей женитьбы! Нечего затевать то, что обречено на неудачу.
– Отчего на неудачу? – тревожно спросила графиня.
– Какой я жених? Кто за меня пойдет? – Евгений криво улыбнулся. – А если бы и увлеклась мной случайно какая-нибудь девушка, неопытная, юная, горячая…
– Да, если бы увлеклась?! – эхом вторила Прасковья Игнатьевна.
– Я должен был бы остановить ее первый порыв, чтобы не сломать ей жизнь! – решительно закончил Евгений.
Вилим укоризненно покачал головой. Прасковья Игнатьевна всплеснула руками:
– Да отчего же непременно сломать?! Разве ты урод какой-нибудь, старик, изверг или тиран?! Или, боже упаси, пьяница распутный? Разве тебя уж и полюбить нельзя?
Евгений горько улыбнулся, глядя на мать:
– Нет, маменька, нет. Всяк сверчок знай свой шесток. Молодость, здоровье, удача – все в прошлом. Теперь я нелюдим, бирюк-помещик, да еще в ссылке. Вот снимут карантины, сразу же отправлюсь в деревню, и тогда уж до конца своих дней оттуда не выеду. Будем с Кашевиным водку пить да зайцев гонять. Виноват я перед ним, кстати. Второй месяц он без документов сидит из-за меня. Паспорт-то у него Вилим отнял, у пьяного, чтобы мне в Питер под чужим именем ехать, а все ваши затеи с женитьбой, маменька!
Прасковья Игнатьевна отмахнулась:
– Посидит и еще без паспорта, ничего с ним не случится! А ты тоже нашел занятие, водку пить! Что бы отец-покойник на это сказал? Ну, сынок, порадовал! Нет, ты, друг мой, послушай матери: тебе непременно надо жениться! Иначе пропадешь, я уже по глазам вижу – пропадешь!
Евгений не отвечал, и вновь воцарилась тишина. За окном поднимался ветер. Затрещала свеча, пламя удлинилось и стало коптить. Вилим подошел и щипцами снял нагар. Он посмотрел на графиню и беззвучно пошевелил губами, словно напоминая ей заученный урок. Та, вздохнув, продолжала:
– Вот уж третью неделю, с тех пор, как мы в Москве, ты все сидишь у себя целыми днями, все пишешь, пишешь… А к столу являешься мрачнее тучи. Можно спросить, к кому ты пишешь?
– Ни к кому я не пишу, маменька, – Евгений отодвинул опустевшую чашку. – Так, составляю прожект.
– Какой, зачем? – испуганно осведомилась графиня.
– Прожект об устройстве России.
Прасковья Игнатьевна встала и медленно перекрестилась. Вилим у двери закрыл ладонями лицо.
– Сынок, зачем же этот прожект? – дрожащим голосом проговорила мать. – Ведь все давным-давно устроено! Или ты забыл, как ни за что ни про что в Петропавловской крепости сидел? Как тебя вызволяла я оттуда? Каким чудом ты спасся? Ведь и так ты ссыльный, надо Бога благодарить, что в родную деревню сослали! К чему же тебе еще Сибирь?!
Евгений также встал. Мать и сын стояли друг против друга, разделенные столом.
– Я много думал, мама, когда сидел в крепости, и в деревне тоже думал, – глухо ответил Евгений. – Да, тогда я пострадал напрасно, меня оговорил Рыкалов. Хотелось бы мне с ним посчитаться за ваши слезы, за вашу седину! Но те, кого повесили, кого сослали в Сибирь, те пострадали за святое дело, за дело освобождения России, и я…
– Не смей! – вскричала графиня и, внезапно пошатнувшись, вцепилась в край стола. – Не смей!
Вилим подскочил к ней первым и поднял оседавшую на пол хозяйку. Евгений подоспел к матери на миг позже, и она отвела его протянутую руку.
– Бог с вами, сударь, – торопливо заговорил Вилим, – что же вы маменьку так пугаете? На ней ведь лица нет! Или мало мы по вашей милости мук приняли, пока вы в крепости сидели? Маменька вам, может быть, радостную новость сообщить хотели, а вы ей такие слова…
Евгений, встав перед матерью на колени, осыпал ее руку поцелуями. Графиня безмолвно плакала, уронив седую голову на плечо верного слуги. Пламя всех свечей, горевших в подсвечниках на обоих концах стола, внезапно вытянулось в сторону слегка приоткрывшейся двери.
– Кто там стоит? – прищурился Евгений.