Едва не признавшись в любви публично, он опомнился, на миг запнулся и, трепеща, прижал к губам протянутую руку девушки. Этот поцелуй обжег Майтрейи, к ее щекам прилила кровь. Даже если женщина не влюблена в человека, боготворящего ее, страстное чувство волнует сердце – если у этой женщины есть сердце. Майтрейи же обладала сердцем очень чувствительным, дикарски, первобытно и безрассудно чувствительным. Европейское воспитание и окружение не убили в ней природную тонкость чувств, свойственную детям природы, выросшим среди джунглей Бенгала. Подобная чуткость спасает жизнь человеку, когда сквозь многочисленные стоны, вопли и шорохи тропического леса он различает мягкую поступь подкрадывающегося к нему тигра. Но, увы, она совершенно бесполезна и даже опасна в светском салоне, где смертельная ненависть прикрывается маской самого доброго расположения. В свете необходимы другие таланты: ничему не удивляться, никому не верить и никого не любить. Майтрейи, к счастью или к несчастью, ими не обладала. Она взглянула на Бориса взволнованно, и в ее взгляде отразилось нежное сочувствие.
– Если бы, не приведи Создатель, вы, мадемуазель, не поправились в самом скором времени, – заговорил Илья Романович, от внимания которого не укрылась искра, пробежавшая между молодыми людьми и словно наэлектризовавшая воздух, – боюсь, я потерял бы любимого сына! Борис убивался страшно, и ваше имя просто не сходило с его уст, так что я…
– Мадемуазель Назэр необходимо присесть, – перебила его Елена. – Я привела ее на ваш вечер только с тем условием, что ее не будут слишком волновать и беспокоить.
Пока князь хлопотал, устраивая с помощью подоспевшего Иллариона и массы подушек уютное гнездышко в большом покойном кресле, Борис подвел гостий к Шуваловым:
– Графиня Шувалова… Виконтесса де Гранси…
– Мы знакомы. – Елена улыбнулась уголком рта, слегка поклонившись женщине, когда-то выгнавшей ее на улицу. Та, бледная, прямая, словно в ожидании удара, молча склонила голову.
– Граф Евгений Шувалов… Виконтесса…
– Как поживаете, граф? – Елена протянула Евгению руку для поцелуя.
– Княжна Головина… Невеста графа Шувалова! Виконтесса де Гранси…
У Елены сдавило горло. Она смотрела в лицо девушки, на котором застыла та же презрительная, вызывающая гримаска, которую ей приходилось наблюдать на балу в Царском Селе, где Татьяна повела себя по отношению к ней крайне враждебно. Перед внутренним взором Елены вдруг возникло изуродованное страшными ожогами лицо Алларзона, умиравшего на ее руках после пожара, устроенного сводней. «Я почти уверен, вашу дочь купил князь Головин… – шептал сыщик. – Я следил за этой негодяйкой Зинаидой… Она ездила к нему в дом, вымогала деньги, вещи… И та проститутка, Мария, вспоминала какого-то князя, которому хозяйка борделя оказала услугу… Запомните, Головин!»
– Я очень рада снова видеть вас, – необычно низким, сдавленным голосом произнесла, наконец, Елена. – И видеть вас такой счастливой. Мы с графом росли по соседству, дружили в детстве… Могу смело сказать: граф – прекрасный человек!
Татьяна, неприятно пораженная появлением женщины, с которой Евгений шептался на балу в Царском, которая вызвала в ее сердце жгучую ревность, несколько растерялась, услышав эти прочувствованные слова. Заготовленная дерзость увяла на ее губах. Она присела в реверансе и ответила что-то безлично-учтивое. Зато она искренне обрадовалась Майтрейи – та казалась примерно ее ровесницей, а Татьяна давно уже была лишена общества сверстниц. Девушки, видевшиеся мельком на балу, тут же сдружились, и княжна повела свою новоиспеченную подружку к креслу, где та преудобно устроилась, обложенная подушками и укрытая пледом. К девушкам тут же присоединился Борис, и завязалась та бессодержательная болтовня, в которой можно почерпнуть очень мало смысла, но много удовольствия. Через несколько минут Борис уже читал восхищенным девушкам свои стихи – и кто упрекнет в этом молодого поэта, если он к тому же носит драгунский мундир? На него смотрели лазурные глаза Татьяны, черные глаза Майтрейи – он упивался вниманием красавиц и был воистину счастлив.
Илья Романович наслаждался этим зрелищем. Теперь он чувствовал себя отлично, дурнота, одолевавшая его в начале вечера, совершенно рассеялась.
– Как им весело, молодым! – довольно громко воскликнул он, обращаясь ко всем и ни к кому.
Никто ему, впрочем, и не ответил. Летуновский, погруженный в свое мрачное оцепенение, так и сидел в углу, никем не замеченный, никому не представленный. Елена едва скользнула взглядом по его фигуре и сделала вид, что не знакома с ним. Сам он никогда бы не посмел обнаружить свое знакомство с виконтессой. Шуваловы, мать и сын, вполголоса разговаривали с Еленой. Тот, кто услышал бы их разговор, усомнился бы в том, что эти люди имеют друг к другу старые неоплаченные счета.