– Поди сюда, разве учтиво заставлять нашу милую гостью скучать?
– Я вовсе не скучаю! – торопливо ответила Майтрейи и смутилась еще больше, осознав, что ответила не вполне вежливо.
Но молодой офицер как будто не обратил внимания на ее слова. После внушения, сделанного отцом, после того красноречивого обмена взглядами, который он приметил между братом и Майтрейи, Борис сделался очень серьезен и молчалив. Отец между тем бесцеремонно понукал его:
– Что же ты молчишь, мой мальчик? Ты читал, кажется, мадемуазель Назэр свои стихи? Сударыня, как вы их нашли?
– Они превосходны, – робко отвечала Майтрейи, ища ответного взгляда Глеба, который в этот миг повернулся к ней вполоборота, отвлеченный вопросом виконтессы.
– Борис, прочти еще! – приказал князь таким тоном, словно сыну все еще было десять лет и тот стыдился выступать перед гостями.
Борис внезапно очнулся и, сдвинув брови, взглянул на отца:
– Я не помню, чтобы у меня были стихи, подходящие к случаю, отец. Прошу вас, позвольте мне сказать несколько слов мадемуазель Назэр наедине.
Князь, удивленный его суровым видом и тоном, тем не менее поспешил ретироваться. Он распорядился вновь наполнить бокалы. Шампанское развязало языки, в гостиной становилось шумно. Не пил один Летуновский. Держа наполненный бокал в руке, накренив его так, что шампанское едва не выливалось на ковер, ростовщик сидел неподвижно, с безжизненно застывшим лицом, невольно играя роль черепа, украшавшего пиршества древних римлян. Борис склонился к Майтрейи:
– Я хотел сказать это с того самого момента, как встретил вас на балу в Царском Селе… Я люблю вас!
Девушка вздрогнула.
– Я знаю, что так не делается, не принято, не полагается! – шептал Борис, устремив на нее взгляд, до странности неподвижный. – Но я хочу, чтобы вы знали о моей любви. Скажите, вы ведь о ней знали?
Майтрейи опустила глаза, терзая бахрому кашемировой шали.
– Вы не умеете притворяться, – с отчаянием в голосе продолжал офицер. – Это так прекрасно в вас, это едва ли не прекраснее вашей небесной красоты… Но это мучает, убивает меня, когда я вижу, как вы смотрите на другого… На моего брата.
Девушка бросила терзать шаль и устремила на Бориса глубокий, выжидательный взгляд.
– Вы любите его? – чуть слышно спросил офицер.
– Да, – немедленно ответила Майтрейи.
Борис покачнулся, словно ему в грудь попала пуля. Он вцепился в спинку кресла:
– И у меня нет никакой надежды?
– Никакой, – так же безжалостно ответила Майтрейи.
Выпрямившись, Борис молча отошел от кресла, в котором, словно натянутая струна, дрожала Майтрейи. Он пересек гостиную (это короткое путешествие показалось ему бесконечным) и остановился рядом с Глебом:
– Братец, это, в конце концов, невежливо! – шутливо произнес он, между тем как его сердце терзали когти гарпий. – Твоя очаровательная пациентка нуждается во внимании ничуть не менее, чем остальные дамы! Я берусь развлечь их, а ты немедленно ступай к мадемуазель Назэр!
Глеб, удивленный его искусственно игривым тоном, взглянул в лицо брату, перевел взгляд на Майтрейи, которая, судя по ее виду, готова была лишиться чувств… И, ни слова не ответив, устремился к девушке. О чем говорили эти двое, осталось неизвестным, но взгляды их сделались так красноречивы, что на них старались не смотреть, – это было все равно что подслушать нежную беседу влюбленных. Лишь Илья Романович не сводил с этой пары страшных глаз. В иные моменты фигуры молодой девушки в белом платье и склонившегося над ней юноши в вицмундире исчезали, и князь видел вместо них два черных силуэта ростовщиков. Его сильно знобило, на висках проступала испарина, которую он промокал скомканной салфеткой. «Если это холера, – огненной стрелой пронеслось у него в мыслях, – не имеет значения, за кого выйдет мадемуазель Назэр. У смерти не выиграешь, у нее все карты крапленые!» Сердце князя стискивал ужас, словно на стене гостиной, как в царственном чертоге царя Валтасара, вдруг явилась роковая огненная надпись: «Мене, текел, фарес», предрекавшая гибель и раздел его царства.
Илларион, с помощью старшего лакея сервировавший на столике в углу легкую закуску, исчез на несколько минут, а вернувшись, почтительно, с выжидающим видом остановился за плечом у виконтессы. Когда та обратила на него внимание, дворецкий прошептал ей несколько слов, заставивших Елену удивленно поднять брови.
– Очень просят! – повторил Илларион громким шепотом и отошел к дверям, ожидая.
– Я покину вас ненадолго, господа, – сказала Елена своим собеседникам. – Меня кто-то спрашивает, но кто именно, слуга не удосужился узнать. Кажется, принесли письмо… Я вернусь через минуту!