Александра Федоровна подошла к императору и, приложив ладонь к правому виску, командирским голосом четко рапортовала:
– Ваше Величество, вверенный мне младший кадетский корпус к смотру готов. Все будущие офицеры находятся в полном здравии, если не считать, что у пятерых малышей прорезаются зубки…
Приняв рапорт, Николай Павлович по обыкновению принялся дразнить крошечных кадетиков:
– Ну какие вы воины, в самом деле, когда у вас командир-то баба и офицеры бабы! Вы просто девчонки и, верно, все до одного страшные трусишки!
Неожиданно из строя раздался возмущенный голосок:
– Неплявда! Мы не тлусы!
– Это кто сказал? – преувеличенно грозно осведомился император. Александра Федоровна прыснула, прикрыв ладонями лицо.
– Это я сказал! – сделав шаг вперед, выкатился из строя мальчуган лет трех, рыжий, усыпанный веснушками, с острым задиристым носиком.
– Ишь, «неплявда», – передразнил его государь, потрепав за рыжий вихор. – А что-то с тобою будет, коли я тебя, храбреца, посажу на пушку, да прикажу из той пушки выстрелить?!
– Не забоюсь твоей пушки! – топнув ножкой, крикнул отчаянный карапуз. – Стлеляй!
И в доказательство своих слов быстро вскарабкался на маленькую пушчонку, поставленную у парадного крыльца для праздничных салютов. Сегодня как раз в честь смотра и приезда государя были заготовлены ядра и фитили.
– А ну-ка, заряжай! – скомандовал Николай Павлович юному артиллеристу, который был приставлен к пушке.
Тот беспрекословно выполнил команду и зажег фитиль.
– Штанишки не намочишь? – на всякий случай шепотом спросил малыша император.
– Не намочу! Стлеляй!
– Пли! – отдал приказ государь.
Пушка выстрелила, лафет откатился назад, но рыжий мальчуган не испугался и притом ухитрился не свалиться, обнаружив изрядную цепкость.
– Молодец! Молодец! – император, схватив карапуза, высоко поднял его над головой. – Вот настоящий герой!
После чего расцеловал кадетика и поставил его наземь. Растроганная императрица также расцеловала малыша и, взяв за руку, торжественно отвела обратно в строй.
Обедали в корпусной столовой. Николай Павлович и Александра Федоровна сидели за одним столом с начальником корпуса, а шеф жандармов и статский советник Савельев, бывшие в свите императора, предпочли общество главного врача.
– Не скучаете по Москве, по дому, Глеб Ильич? – спросил статский советник.
– У меня никогда не было того, что принято называть отчим домом, – ответил доктор, – поэтому я не питаю привязанности к какому-либо месту жительства.
– Однако расставание с Гаазом, смею предположить, вам далось нелегко, – усмехнулся Савельев и, обратившись к Бенкендорфу, заметил: – Ведь Федор Петрович, узнав о новом назначении Белозерского, разгневался и обозвал нас «пиратами», будто мы у него похитили бесценное сокровище.
Шеф жандармов кивнул:
– Да и мне Голицын из-за этого назначения высказал кое-что весьма нелицеприятное… Честно говоря, не подозревал, Глеб Ильич, что вы так много значите для Москвы!
– Я думаю, господа, – спокойно произнес Белозерский, оставшийся как будто равнодушным к этим косвенным похвалам, – доктору нет разницы, где спасать людей. Уж тем более детей! Главное, вовремя оказаться в нужном месте и спасти…
Бенкендорф одобрительно кивнул и многозначительно произнес:
– Было бы прекрасно, если бы все государственные чиновники так же понимали свой долг, как вы!
Савельев, услышав эти слова, сосредоточил взгляд на своей тарелке, хотя ничего особенно примечательного обнаружить там не мог.
Вчера у начальника Третьего отделения состоялся непростой разговор со своим подчиненным. Статский советник Савельев неожиданно попросил Бенкендорфа об отставке.
Последние два года службы дались ему тяжело. Из холерной Москвы Дмитрий Антонович был сразу направлен в Польшу, потом в восставшую Литву. Спустя две недели по возвращении в холерный Петербург он отбыл в Новгородскую губернию, где в связи с эпидемией восстали военные поселения. Относительно мирный тридцать второй год Савельев проводил в столице, что могло почитаться отдыхом после перенесенных трудов. Но вместе с долгожданным покоем явились его спутники – усталость и разочарование.