– Фатализм, – улыбнулся Олег.
– Я как есть говорю, от души посоветовал, – обиделся Игорь. – Так-то тебе повезло, что я там был. Хотя и мне полезно, засиделся я.
– Вы сидели?
– Я про дома – засиделся, – в пятый заход, впервые чокнулся стаканом Игорь и сразу принялся доливать первую бутылку. – Сидел, конечно. Первая – семь лет за драку. Вышел, помыкался с годик, смотрю, а че-то все еще хуже стало. Пошел и гастроном, где всегда продукты беру, ограбил. Сижу дома, пью, жду, когда меня брать придут. Не приходят. Бардак в стране. Ты пей давай.
– Потом пришли? – Олег послушно выпил то, что появилось в его стакане за время рассказа.
– Пришли после второго раза, а то, если б не понятия, хоть сам иди сдавайся.
Из пакета появилась вторая бутылка, вообще без этикетки. На кухню пришла кошка и возмущенно мяукнула.
– Откуда ты вечно берешься? – обратился к ней Игорь и достал из пакета сосиску. – Нет, смотри, специально ей купил, а она не жрет. Чего орешь тогда?
– Я вот хочу переехать, – рвались наружу мысли из пьяной головы Олега. – С тещей жить надоело. Продам дачу, денег докину и квартиру побольше возьму.
– Где дача-то? – наливая седьмую, спросил Игорь.
– На седьмой просеке, у Волги прям, хорошее место. А вы не хотите с Безымянки уехать?
– Зачем? Мне и тут хорошо. Я хочу на деньги от платины аппарат самогонный купить.
– Пить будете? – наконец залпом справился со стаканом Олег.
– Буду, конечно, только че получше, а самогон на продажу. Присмотрел я тут одну тетку с домом на Вольской, у нее в доме торговлю устрою. Считай, дело небольшое, а до конца жизни обеспечен.
Они еще говорили о трудностях мелких предпринимателей, перед восьмой – о животных, про завод, где, оказалось, оба работали. Волшебный пакет, казалось, переполнен бутылками, Олег считал рюмки до девятой. Хотя, наверное, их было больше. Потом вроде бы были улица и снег.
Очнулся Олег почему-то в своей «четверке», припаркованной у Безымянского рынка. Начиналось синее зимнее утро, и вокруг уже ходили люди. Он открыл окно, выпуская на улицу тяжелый перегар из салона, пытаясь собрать воспоминания о вчерашнем вечере. Полез в куртку за сигаретами, начал искать бензиновую зажигалку. Долларов во внутреннем кармане не было. Он быстро себя обыскал. Глаза сами собой зажмурились, как будто была еще одна попытка проснуться в лучшем мире, но утро было то же, и похмелье, и ужас потери.
Что сказать Вове, как объяснить жене за три дня до Нового года? Подарки даже не успел купить. Олег завел машину и нажал на прикуриватель. Ничего не отложил, ничего не заработал, все потерял. Рука потянулась пристегнуть ремень.
Между сиденьями в нелепой красной авоське лежал слиток платины.
Непойманный, неопознанный
Снег на участке местами сошел, обнажив черную маслянистую землю, только сугробы вдоль забора, собранные Вовой, словно держали оборону, медленно подтаивая и оседая. С крыши тоже было убрано, что не мешало каплям выбивать вокруг дома глухой изнуряющий ритм. Печь была не нужна, но Вова по привычке поддерживал в ней огонь.
Ближе к шести приехал Олег, занес в гараж коробку с остатками фейерверков. Прошел в дом и без слов положил на стол слиток платины. На все вопросы об обмене отвечал без интереса – сухо и кратко. Поделили деньги, и он сразу уехал. Стыдно было признаться, но Вова ждал подарка или выпивки, все-таки 31 декабря, а он здесь один.
Платина лежала между половинкой батона и палкой сырокопченой колбасы. Оценив вес, Вова убрал ее в ящик, служивший хлебницей. Праздника все же хотелось, Вова достал припрятанную бутылку водки, выпил, но стало еще тоскливей. Рядом с дровами, нарубленными до тончайших щепок, лежали дневники, Вова взял верхний, по совету Олега.
«Старичок, Степан Андреевич, с пятнистой дворняжкой, тот, что упорно называет меня Александром Константиновичем, опять сегодня прицепился. Был пьяненький и по третьему кругу рассказал мне свою жизнь. История с каждым пересказом становится яснее, но вот начало так и окутано тайной, а это, наверное, самое важное. Чем этот Седой так ему насолил, Степан Андреевич не говорит, понятно, что сломал ему карьеру, но как, неизвестно.
В 1941 году Седой под чужой фамилией сбежал на фронт, в сорок втором Степана Андреевича самого перевели в войска, и он начал искать своего недруга. Отследил до Харькова, потом потерял. Нашел в сорок четвертом в медчасти в Крыму, но добраться до него не смог из-за ранения. Клялся, что видел его в толпе, в освобожденной Праге, мельком из грузовика, и всерьез жалеет, что не выпрыгнул тогда из кузова.