— Тебя ранили в руку. Дэвид хромал из-за ножевого ранения в бедро. — Ее лицо оживилось, оно почти раскраснелось от воспоминаний, голос стал прерывистым. — Каким-то образом нам удалось уйти.
— Нагиб ждал на Ниле с моторной лодкой, — тихо сказал он, улыбаясь. — Это была долгая миссия, три месяца. За три месяца может многое произойти. Она закрыла глаза, потягивая чай. — Многое, — прошептала она.
Картер съел тост, допил кофе, принялся за маффины, пока она баюкала свою чашку, изредка прикладываясь к ней. Комната была залита теплым южным светом, окна в мелкий переплет сияли чистотой, небо над линией смога было ярко-голубым, цвета Веджвудского фарфора. По подоконнику прыгали крапивники. В камине потрескивало пламя.
— Я любила его — по-своему, довольно нежно, — наконец произнесла она. — Его не смущало, что это не была всепоглощающая страсть. — Она поставила чашку. — Он говорил, что в его жизни такого было достаточно, хватит на вечность. — Она замялась, занеся руку перед собой, ее лицо напряглось от эмоций. — Мы многое делали вместе. Он был... порядочным... очень дорогим... для меня...
Слезы покатились по ее щекам. — Нет, нет, — она сделала знак Картеру не подходить.
Тем не менее, он сел рядом и притянул ее к себе. Она сдалась и беспомощно разрыдалась, уткнувшись ему в плечо. Ее сотрясали рыдания. Он протягивал ей салфетки, она трубила в нос и плакала снова. Он гладил ее по волосам. Он вспоминал время, проведенное вместе, мягкость ее кожи, настойчивость ее желаний, триумф в ее криках после близости. Усталость последних дней спадала с него. Одно ее присутствие освежало его. Но у него была миссия от Хоука, и это было превыше всего.
— Дэвид... попросил тебя сказать мне лично, не так ли? — спросила она, шмыгая носом в салфетку. — Если ты был там, он бы хотел, чтобы именно ты принес весть. — Вы с ним, должно быть, были очень близки, раз ты так хорошо знаешь его желания. — У него были идеалы. Принципы. Дэвид был особенным человеком, достойным восхищения. — Но он больше не работал на МИ-5. — Насколько мне известно — нет.
Она вздохнула, ее голова покоилась на его плече, он чувствовал тепло ее кожи у своего горла. От нее пахло чайными розами. — В МИ-5 говорят, что он не работал на них, — сказал он. — О? — Тогда почему он убил Романеску? — Дэвид не всё мне рассказывал. — Было что-то еще?
Он отстранился и вопросительно заглянул в ее мягкие серые глаза. Взял влажную салфетку из ее руки, вытер испачканное слезами лицо, промокнул веки и поднес салфетку к ее носу. — Сморкайся, — приказал он. Она послушно исполнилась.
Внутри него вскипела нежность. Он поцеловал ее. Она вскрикнула и вся одеревенела. Он отстранился. — Еще чашку чая, — сказал он, — пока ты расскажешь мне, на что Дэвид тратил свое время.
Следуя ее ритуалу, он налил ей чаю, а себе — кофе. Она наблюдала за ним, в ее мягких глазах читалось смятение, вызванное новой внутренней бурей. Или старой бурей, настойчиво требовавшей признания.
— Я полагаю, даже хлопот с рестораном не хватало, чтобы занять пытливый ум Дэвида, — подтолкнул он ее. — Ресторан мой, — просто ответила она. — Мне нужно было чем-то заняться после... после того как... — После того как ты ушла со службы.
Она кивнула, но ответ был неполным. После ухода со службы — да, но и после ее романа с Картером. Ей нужен был мост обратно к обычной жизни.
— Дэвид то приходил, то уходил, — сказала она. — Помогал мне со счетами. Иногда уезжал в наше поместье в Камбрии — на самом деле, это было его место. — Там глухо и сурово. — Дэвид называл это спокойствием. Нужно бороться только с природой.
Она поднялась с дивана — породистая, взвинченная кобылка, у которой сдавали нервы. Она зашагала к окну, заламывая пальцы. Она отдернула занавеску, и солнечный свет хлынул сквозь почти прозрачную ткань ее халата. Ее изгибы четко и соблазнительно обрисовались в дымке сияющего синего шелка. Она медленно повернулась, ее соски застыли острыми силуэтами. Не осознавая этого, она изучала его, продолжая говорить.
— Я не знаю точно, чем он занимался. Изредка матчи по крикету — на стадионах «Лордс» или «Овал». Когда ему становилось невмоготу, он пил в клубе. Днем мы ходили по антикварным лавкам, искали вещи для дома в Камбрии. Когда я могла вырваться, мы ходили в театр, виделись с друзьями — всё то обычное, что делают люди.
— Он заговаривал о возвращении к работе? — В службу? Не уверена. Когда его комиссовали, у него были двойственные чувства. Часть его была полна гнева и депрессии. Он был слишком молод, в нем было слишком много нерастраченных сил. Он смотрел вокруг и видел нищету, жадность и злоупотребления чудовищных масштабов. Думаю, его иногда сводило с ума то, что столько несправедливости остается безнаказанным. — Мы все это презираем. — Да, — согласилась она. Занавеска выпала из ее руки. Ее неглиже качнулось. — Это то, что в первую очередь привлекает нас в такой работе — тех из нас, кто делает это не ради острых ощущений, денег или глупых идей о гламурных приключениях.