Она пересекла комнату. Мельком взглянула на кровать, отвела глаза и села на другой диван, напротив Картера. — Ты сказала, у него были двойственные чувства, — напомнил он. — Другая его часть хотела всё бросить.
Она наклонилась вперед, упершись локтями в колени, увлеченная своим объяснением. Но она наклонилась еще и потому, что хотела быть ближе к Картеру; лишь хрупкая преграда в виде кофейного столика отделяла ее от растущего осознания того, что она всё еще хочет его — что из боли рождается человеческая потребность. Она опустила голову, затем подняла взгляд; ее глаза сияли, неосознанно призывая его. Он чувствовал, как ее сила тянет его, тянет всё сильнее.
— Он устал от всего этого, — продолжала она, — устал от ран, от истощения и от того, что никогда, никогда нельзя сделать достаточно. Так много проблем и так мало решений. И я думаю, ему не нравились перемены, которые он видел в судах по всему миру. Ему не нравилась легкость, с которой преступники уходили от ответственности. Это делало работу бессмысленной. Почему он должен был так печься о деле, постоянно ставя свою жизнь на кон, когда подавляющее большинство граждан планеты позволяют своим правовым системам отпускать на волю нарушителей, насильников и убийц?
— Он задавался вопросами, которые задаем мы все. — Значит, ты понимаешь, — сказала она, улыбнувшись; ее серые глаза пытливо изучали его лицо в поисках ответов на вопросы, которые она боялась задать. Отрицание было легче правды. — Он был практичным человеком, человеком чести, но что он мог сделать? — Убить Кароля Романеску. — Совершенно верно. Главу румынской секретной полиции и члена Политбюро. Могущественного человека, воплощение зла — творить зло было его работой.
— У человека, у которого были жена и четверо детей. Насколько Дэвид знал, тот мог работать на нас. Быть «кротом». Сверхсекретным сотрудником. В любом случае, это убийство не было санкционировано. Это — чистое убийство. — Но Романеску! Посмотри, как он был коварен! Пытки, убийства! — Ты хочешь сказать, что ради того, чтобы достать его, Дэвид переметнулся на ту сторону? Стал «диким» агентом?
Она вздохнула, теряя терпение. — Ник. Я рассказала тебе всё, что пришло в голову, чтобы помочь. Как я могла знать в точности, что было в голове у Дэвида? Ты говоришь, что видел, как он убил Романеску. Я не ставлю твои слова под сомнение. Но откуда мне знать, что ты говоришь правду? Откуда мне знать, что ты сам не переметнулся, не перешел на ту сторону? Может, это ты убил Романеску и Дэвида!
Она вскочила, дрожа от раздирающих ее мыслей, борясь с растущим гневом на смерть, на неизвестность и на то, куда влекли ее неуправляемые, шокированные чувства.
Он поднялся, встал рядом с ней и небрежно достал портсигар. Запах чайных роз на ее алебастровой коже ударил ему в голову. Он вспомнил вид и ощущение ее горячих бедер, когда он входил в нее. Его руки дрожали; он остро ощущал то глубокое убежище, где каждый мужчина хранит первобытную мужественность, которую не в силах стереть даже цивилизация. Он хотел ее. Сейчас же.
Он заставил себя закурить сигарету. — А может... может, Дэвид всё еще жив? — Она сжала кулаки. — Может, всё это трюк! Кошмар! Может, КГБ прислало тебя убить и меня тоже!
Она бросилась на него, рыдая, и принялась колотить кулаками по его груди. Он затушил сигарету. — Что ты сделал с Дэвидом?! — кричала она. Он схватил ее за плечи, встряхивая, пока она продолжала осыпать его ударами. — Андреа! Прекрати! — Я ненавижу тебя! Ненавижу!
Он перехватил ее запястья и крепко прижал их к себе, лишая возможности ударить. Она плюнула ему в лицо. Он ответил ей пощечиной.
Потрясенные, они замерли, глядя друг другу в глаза, где отражалась голая правда. Годы испарились. Он подхватил ее на руки. Она застонала и обвила руками его шею, осыпая поцелуями его горло, щеки, уши.
Желание, острое и властное, ударило по венам. Неся ее на руках, он поспешил через комнату к кровати. Она рвала его галстук. Он поставил ее на постель, его руки скользнули вверх по изящным изгибам, лаская грудь, захватывая соски. Его большие пальцы на ее сосках. Она ахнула.