- Здравствуй, любимая! - произнёс нежно и чуть хрипло, на публику, и обнял меня.
- Я вышла замуж! - очень громко объявила я.
А что? Мне хватило сцен ревности Игоря к осветителю. Я не представляю, что он мне за Марка устроит, если я это не остановлю немедленно! Фёдоров сам виноват, надо было сообщения мои читать. Я ему написала.
Вокруг установилась мёртвая тишина. Народ буквально превратился в слух.
- То есть, как это, вышла замуж?
- Как все выходят. В мэрии.
- И за кого?
- За своего любимого мужчину. Наши отношения проверены временем, начались ещё в гимназии.
- И кто он? Неужели, тот самый Таманский, от которого я тебя когда-то защитил?
- Нет. Моего мужа зовут Игорь. Он - будущий военный. И я его очень люблю.
- Что же ты полтора года, пока мы встречались, молчала о своей любви?
- А с чего бы я должна тебе о ней рассказывать? Мы были не настолько близки. Мы не встречались, мы дружили.
- Это ты, оказывается, дружила, а я с тобой встречался! Интересная какая у тебя дружба - с поцелуями и ласками.
Этот разговор становился всё более некрасивым, но я не знала, как его прекратить. Пришлось тупо сбежать.
А вечером по всем каналам журналисты раздули эту историю чуть ли до государственного масштаба.
Прекрасный, подготовленный стилистами ко встрече с прессой, Марк выглядел, как печальный лебедь, который вынужден дальше по жизни лететь с одним крылом, подбитый на взлёте жестокой, коварной мной, при этом, очень простенькой и щупленькой, без макияжа. Вся страна в куче комментариев изумлялась, что он во мне нашёл.
А папа... Впервые, с тех пор, как я ношу имя Карины, он кричал на меня. И это было ужасно! После первого в этом мире скандала с ним, я сбежала из дома и спряталась в пустой квартире бабушки Игоря, благо, у меня были ключи.
Целую неделю, до самого начала занятий я безвылазно просидела одна, выбираясь из дома только за продуктами и как следует замаскировавшись.
Марк за эту неделю умудрился выпустить клип с душещипательной песней, под которую, наверное, рыдали теперь все брошенные или безответно влюблённые.
Игорь смог вырваться в увольнительную только на седьмой день моего добровольного заключения, накануне начала занятий.
Он мужественно выслушал все мои нюни, а потом крепко взял за руку и повёл домой, к отцу. Когда папа открыл дверь, поздоровавшись и представившись, кроме прочего, моим мужем, хотя они знакомы ещё со времён гимназии, Игорь сразу пошёл в наступление:
- Я люблю вашу дочь так, как никакой Марк никогда не сможет её любить! Он не будет заботиться и беспокоиться о ней так, как я! Вы спросите у Марка: «Что он знает о ней?». Что он Вам сможет рассказать? Он разве знает, что она начинает сильно кашлять, когда замерзает? Знает, что её тошнит, если с утра она съест сначала что-то сладкое, поэтому вариант завтрака: чай с круассанами или каша с изюмом, ей не подходит? Знает, что у неё аллергия на мандарины? Знает, что...
- Стоп, стоп, стоп. Понял. Убедил.
Папа выглядел жутко: всколоченный, круги под глазами. Оказывается, он по-тихому искал меня, волновался, не зная, куда я подевалась. Он быстро выяснил, что мой муж находится в военной школе, без возможности свободно её покинуть, но я возле этой школы не появлялась, и мужу не звонила. Ни у кого, из известных ему девочек, я тоже не останавливалась. Папа был рад, что со мной оказалось всё в порядке, но вымотан до предела.
- Ладно. Давайте определимся с датой свадьбы. Моя дочь - публичное лицо, и ваше торжество должно стать событием года, - устало вынес папа своё окончательное решение. - И до окончания Вами обоими учёбы, дочь живёт со мной! В увольнительные сюда приходи... сынок.
Глава 36.
Карина.
Всю ночь мне не спалось. Извертелась в постели так, что простынь сбилась в комок. В голове бесконечным калейдоскопом мелькали навязчивые мысли о Максиме, Саше, их родителях, моём, точнее, Маринкином отце, о работе и учёбе... Я отчаянно пыталась построить правильный план на свою будущую жизнь. Прислушивалась к себе и никак не могла разобраться: чего мне в самом деле хочется и как правильно будет себя вести дальше?
Наконец, я не придумала ничего лучше, чем спрятаться, как улитка, в раковину спокойствия и безразличия, и к парням, и к их отцам, и к сплетням вокруг меня. Мне подумалось, что только так я смогу достойно вырулить сложившуюся ситуацию.
Наутро, сделав «морду тяпкой», как говорит моя соседка по комнате о безразличном выражении лица, я пришла на работу ровно к восьми тридцати.