Над этим фальшивым цветником, являвшим собой упрощенную и трагичную копию жизни, вздымался простой, но крепкий деревянный крест, у изножия которого примостился портрет в рамке А-четвертого формата. Улыбающееся мальчишеское лицо над черной, протянутой наискосок полосой.
- Кажется, нашли, - губы Корсак влепились в Арькино ухо.
Низовцева в этот момент и сама почти превратилась в безмолвное изваяние под властью ледяного холода, сковавшего все ее существо. Она пыталась уложить в голове надпись на табличке: «Селин Роман Юрьевич, 20 апреля 200*- 30 августа 202* года. Покойся с миром!»
Но куда основательнее добивал портрет: Арька всеми фибрами души желала уверовать в то, что запечатленный на нем парень - совсем не тот Рома. Не ее Рома! Но улыбка - ослепительная, покоряющая сердца, совершенно точно принадлежала ему. Невозможно перепутать!
Низовцева, оглушенная изнутри сердцем, которое при каждом ударе разбивалось вдребезги, упала на колени на землю, протянула руку к фотографии - к русой брови, рассеченной едва заметным шрамом.
Даже если принять за правду невероятное сходство умершего парня с Ромой, у них все равно не мог быть абсолютно одинаковый шрам.
Дотоле почти скульптурная женщина, наконец, повернула голову к Арьке, бегло оглядела Оксану, спросила, едва разделяя сухую блеклую линию рта:
- Девочки, вы знали моего Рому?..
Глава 16. Ты видела...
Окса жестикулировала, что-то отвечая женщине, на лице которой отражалась одна лишь печаль без меры и дна. Она просто слушала, не задавая больше вопросов.
Арьке все это виделось сценой из немого кино: девчонка фиксировала движения, но совершенно не слышала звукового сопровождения. На мгновение ей почудилось, будто уши заложены, как при сильной простуде.
Низовцева все еще не встала с колен, а рука ее касалась заветного шрама на брови.
Его нет. Рома в самом деле не только мертв, но и похоронен. Как же тогда он приходит к ней? Чего от нее хочет?
На этой мысли уши внезапно обрели способность различать звуки.
-… он был такой хороший, такой умный, мой мальчик, добрый, заботливый. Его все любили. Девочки - особенно, - женщина хотела улыбнуться, но смогла только чуть изогнуть губы.
Очевидно, Оксанка что-то выспрашивает, сообразила Арька и присела на бревно сбоку от подруги. Ей очень хотелось узнать, как Рома умер, но произнести такое равнялось бы чудовищной бестактности, поэтому девчонка молча третировала стебли искусственных гвоздик.
Горюющая мать продолжала речь по собственному желанию: наверно, ей просто хотелось говорить о сыне. Неважно, с кем.
- Ромочка спортсмен у меня, так прекрасно плавал… Кто б мог подумать, что он способен утонуть…
- Как - утонуть?! - Вырвалось у Арьки, - разве Рома не пропал? Его же поисковики в городе искали! Листовки клеили, в группе писали!
- Да, искали, - подтвердила траурная женщина, - там вышло некрасиво… Ромочка с друзьями на озере отдыхал. Ну, без взрослых ребятишки почуяли свободу, расслабились. Впрочем, чего я вам-то объясняю? Вы, верно, лучше меня знаете: возраст у вас такой - бунтарство и протест впереди планеты всей.
- Нет у нас никаких протестов, - заикнулась Окса, но Арька сердито одернула подругу, впилась жадным взором в Ромину мать.
- Да, все так говорят, - понимающе кивнула та и бессознательно пригладила растрепавшиеся волосы Корсак, вложив в жест столько материнской ласки, что Оксана, не выдержав, захлюпала носом.
У Арьки тоже щипало в глазах, но ей хотелось разобраться.
- Ну вот, - женщина вернулась к прерванному рассказу. - А и говорить-то больше нечего… Ромочка предложил размяться, поплавать, но никто не захотел. Он и уплыл один. Остальные продолжили банкет и не заметили, что Рома не выходил из воды. Когда чуть очухались - почти ночь уже, Ромы нет. Струхнули порядком и сговорились в случае чего врать, будто он ушел домой и больше они его не видели. Пока суть да дело, пока разбирались… Поисковиков из «Северной звезды» подключили. Но одна из девочек не выдержала и через день призналась, что Ромочка, скорее всего, утонул, пока они развлекались. Так и вышло… Озеро забрало моего мальчика… В водоворот угодил и не смог выплыть, захлебнулся… На помощь если и звал, то никто не услышал. Пятнадцать годков всего бы-ы-ы-ло…
Женщина, запрокинув голову к небу, тонко заскулила, как есенинская собака, у которой отняли щенят. Девчонки, чувствуя себя крайне неловко, поднялись.