Новичка увели заселяться, и в баре осталось три-четыре десятка посетителей — кто-то разбрелся по сотам, кто-то направился на грузовые палубы. Наблюдение жило в безвременьи.
— Что хорошего в мире? — спросил Клайв. Сьон поставила перед ним новую аверну.
— Сегодня в Шанхае, — сказал Петушков, — основные ставки принимаются на дату твоего ухода и на то, кто будет следующим Стражем. Наблюдение получит пятнадцать процентов от сборов. Хотя кинут, наверное. А в твоем фэн-клубе — полумиллионный поклонник. Рейтинг сайта Наблюдения по-прежнему заоблачный.
— Геостационарный, — поправил Клайв. — Это круче.
В принципе, анонимность и прайвэси жителей станции были фикцией. Люди не говорили о личном между собой, но из интернета добывалось все. Жизнь каждого прилетевшего на Наблюдение внизу разбирали по дням и минутам, тысячи психологов изощрялись в мотивации причин, толкнувших на самоубийство, репортеры как голодные звери набрасывались на родственников и друзей, коллег по работе и случайных знакомых.
Петушков, например, изобрел какой-то программный принцип сортировки данных — кажется, назвал «интуитивным подходом». Потом «Майкрософт» запатентовал этот метод без его участия. А через два года тяжб узнал Петушков случайно, что все его рабочие записи передавала в нужные корпоративные руки родная дочь — с полного согласия любимой жены. От такой оплеухи он очнулся уже на Наблюдении.
— Я все думаю, — сказал Петушков, гоняясь ложкой за ломтиком лайма в своем чае, — как долго это будет длиться. Прилетел к Земле камень и на открытой волне объявил, что будет надзирать за ее хорошим настроением. Не на уровне «разум — разум», а скорее «небесное тело — небесное тело». Сразу начинаешь себя ощущать плесенью мироздания! И когда однажды окажется, что «настроение» Земли плохое — что тогда? И что это значит?
— Как-то не хочется об этом думать. Я — шестьдесят девятый. Пока что обходилось. И потом, Булыжник пригласил добровольцев-наблюдателей. Видимо, не получается контакта «тело — тело»?
— Я бы сказал, камикадзе-наблюдателей. При этом неизвестно, станешь ты спасителем человечества или конем бледным. Вот больше всех и бесятся сектанты да экологи. Одним кажется, что они дождались конца света, а другим — что они знают, «за что». Ты, кстати, извини, если тебе сейчас весь этот треп не нужен, я…
Стандартная сота — три кубометра жилого пространства, персональный саркофаг. Вентиляция, компьютерная консоль, пара встроенных шкафчиков, автономный персональный санузел. Мягкий пол, подушка, тонкое одеяло.
Клайв почти уснул, когда кто-то тихо поцарапался в дверь. Он открыл, и Сьон вкарабкалась к нему в соту, не произнеся ни слова. Приложив ему палец к губам, она скользнула под одеяло. Клайв краем уха слышал, что страх смерти иногда вызывает такую реакцию. Но не предполагал, что столь неожиданная близость женщины пробудит в нем одновременно слабость, тоску и вожделение.
Сьон принимала его ласки задумчиво и оценивающе. Мягко направляла его прикосновения. Иногда утыкалась носом ему в шею. И молчала.
Потом, забившись в угол и положив его голову себе на колени, она спросила:
— Почему ты здесь?
Клайв дернулся, как от пощечины. Хотел сказать, что это слишком личная тема, но понял, что в такой обстановке подобное прозвучало бы странно.
— Зачем тебе это? — спросил он, тщетно пытаясь вспомнить, что читал о ее жизни. То ли сгорели дети, то ли утонули родители. Или кого-то расстреляли? Единственное, в чем он был уверен — это в том, что самоубийство не было прихотью. И еще: ее звали Либерасьон, дедушка-испанец из Французского легиона попал в плен, выжил и осел во Вьетнаме. Но что же случилось у нее самой?
— Ты не похож на Стража, — ответила Сьон. — Ты как птица в клетке. Расскажи мне!
И Клайв заговорил. Сначала через силу, смущаясь, даже приглушив свет, чтобы она не видела его лица. Потом легче, потом перестало быть стыдно, и он выдал все.
Как с десяти лет бредил кино. Как вгрызался в учебники по маркетингу, психологии спроса, анализу восприятия, подсознательным структурам, геометрии сна. Как почти вслепую начал верстку большого сценария — от руки, на бумаге, не доверяя компьютеру. Рисовал диаграммы, обкатывал диалоги, выверял частотность слов, лингвоблоки, мотивационные схемы. Делал наброски визуальных композиций. Понимаешь, Сьон, больше уже нельзя, как раньше, просто что-то придумать. Методика подачи зрителю изображения и звука сейчас много ближе к математике, чем к искусству. И рецепты хранятся в тайне «парамаунтами» и «ворнер-бразерсами». На один проект ушло восемь лет — но схема стоила того…