— Дальше, — говорю.
— Не прет от Франции? Оу-кей, сказал Макей. Западная Сахара. Романтика пустыни. Незарегистрированный оазис. Курорт!
— Дальше!
Бабанька костлявыми пальцами рылась в своей картотеке, мусолила листочки, причитала, ворчала и предлагала все новые и новые варианты. Вышли мы от нее уже в сумерках.
— Ну что, Серый, — говорю, — Гондурас или Эквадор? Ты ж у нас за Ариадну, тебе и решать.
— Лучше колымить в Гондурасе… — нараспев протянул Батон. Его примитивная психика легко переварила ощущения загнанного зверя. О Сером, как, впрочем, и обо мне, этого сказать было нельзя.
— Гондурас, Эквадор… Разницу вижу только в названии. — Серый был совсем плох. Замкнут в себе и рассеян настолько, что даже один раз сбился с дороги.
— Тогда Эквадор. Там не только вид на жительство, но и гражданство через три года. А как пробираться будем?
— Уж это мне оставь, ладно? — резко ответил он. Я почувствовал в семье серьезный разлад. Хотелось как-то его успокоить, но вместо этого я начал молча злиться.
Лопасти мельницы зловещими крыльями чернели на фоне заката. Оставалось перейти речку, подняться на холм к дому, забрать те мелочи, которые могли бы понадобиться в дороге, деньги для Бабаньки и по-тихому вернуться в лес. И сразу же в ночь отправиться в путь. Лишь бы Петрович сейчас не привязался, убивать без причины не хотелось. Да нет, поздновато. Сидит сейчас мельник дома в тепле, за стаканом пшеничной самогонки, в печке дрова поют…
— Скажи, Серый, — я все перебирал в памяти события прошедшего дня, — а ты смог бы так, как этот… Ну, у которого семью прикончили? Один, без старшего, без бойца…
— Ну, реально, был бы сам себе голова! — жизнерадостно захихикал Батон.
Мы вышли на кособокий мосток. Крыша нашего дома — бывшей конюшни — отсюда уже была видна. По воде стлался туман, где-то выше по течению играла рыба.
С противоположной стороны к мосту приближался запоздалый путник. Тяжелый дождевик превращал фигуру в треугольник на ножках. Припозднился грибничок…
— Это кто у нас тут такой путешественник?.. — цыкнув зубом, игриво и громко крикнул Батон. «Где трое в коже, там битые рожи» — деревенский фольклор.
Серый почему-то замедлил шаг.
Путник же резким движением сбросил плащ и поднял свой посох в нашу сторону.
— Батон, вали его! — заорал я, но вспышка опередила мои слова. Раздался нестерпимый грохот, и голова Батона лопнула сочным арбузом.
Путник отбросил палку в сторону и, перейдя на бег, потянул из ножен меч — в безукоризненном клинке блеснуло закатное небо. И тут я понял, что не могу пошевелиться.
— Серый, зачем ты меня держишь?!
Путник уже стоял рядом — бородатый мужичок, низкорослый и грозный.
— А затем, — прошелестел Серый. — Хорошее болото и в Рязани, и в Мещере найдется. Если знать, с кем договариваться. Эквадор ему! Ты сначала узнай, кто там живет, а не как там прописаться.
Я дернулся, но мой следопыт держал меня лучше любых пут.
— Так что, не в обиду, Сатрап — аста ла виста!
Наемник Одноглазого неспешно размахнулся, меч описал сложную дугу, и удар неожиданно пришелся на Серого. Его голова вместе с шеей качнулась, как подрубленное дерево, и, ломая калиновый поручень, рухнула в воду. Ржавая табличка с едва проступающими буквами «р. Смородина» с дребезгом упала мне под ноги.
Я осел на передние колени. Без следопыта я понемногу начал ощущать наше — теперь мое — тело, но слишком, слишком медленно. Так же медленно в гортани начал вызревать огонь. Оторвав взгляд от обезглавленной шеи Батона, я встретил глаза наемника.
— Ну что, чудило-юдило, непруха тебе сегодня, — он невозмутимо примерился мечом к моему низко опущенному загривку. — С приветом от Одноглазого!
Я, наконец, вспомнил, что сказал Хмар. Не из Петушков, а из Мурома.
Оттерев клинок о ближайшие лопухи, мужичок уже в полной темноте начал шарить руками в траве. Наконец пальцы наткнулись на холодное железо. Он поднялся к заброшенным конюшням. Протяжно свистнул. Привычная ко всему кобыла, гарцуя, прискакала из темноты.
Внутри царил обычный драконий смрад, но это его не смущало. Разведя костерок и запалив пару факелов, Илья обошел просторное помещение и нашел лежку. Покопавшись вокруг припасенной лопаткой, он наполнил монетами и украшениями две седельные сумки, остальное перепрятал на улице. На это ушло два часа.
Потом вернулся к костру и принялся чистить мушкет. Тщательно, с любовью. Потом отстегнул от пояса два кожаных мешочка. В первом был гремучий восточный порошок. Оставалось зарядов на двадцать. А второй Илья небрежно бросил под ноги, что-то пробормотав про накладные расходы и назвав кого-то одноглазой задницей. Из мешочка выскочила медная монетка и укатилась в огонь.