— Видишь, какая ножка? — Алекс большим пальцем поправлял на переносице тяжелую оправу и тут же тыкал в миллионократно увеличенный портрет непобедимого врага. — У прошлого штамма не было этих крючков. Мы опылили восемьсот гектаров в долине и к весне получили чистые всходы. А в апреле пчелки принесли вот это.
Разочарование всегда приходило весной, когда бесконечно меняющийся цветочный грипп вместе с пыльцой вновь поднимался в небо. Лезь в горы, прячься в пустыне, уходи на Север — улитка Энгеля не оставит тебе мест, где шевелится хоть травинка. После первого заражения ты, возможно, выживешь, расплатившись лишь способностью завести ребенка. И не вздумай подцепить эту штуку во второй раз!
Кто-то назвал вирус гамельнским. Острослов не оставил потомков, и сам уже давно на том свете. Поджидает последних оставшихся стариков.
Чудо-мальчик, родившийся на семидесятый год пандемии, когда о детях забыли и думать, стал символом надежды. Папе было шестьдесят, маме — пятьдесят два. Ребенок получил претенциозное имя. В школе задразнили бы — если бы еще работали школы.
Родители успели научить его, как существовать в постепенно схлопывающемся мире. Распавшаяся цивилизация оставила своим последним представителям несметные сокровища, бесконечные запасы, уже ненужные знания. Осень человечества затянулась на долгий век, но теперь подходила к концу.
Лет пять, как перестали приходить письма от сумасшедших старух, зовущих на Аляску, Памир, Кергелен, Шпицберген — «Мы можем хотя бы попробовать!»
«А что мы будем пробовать?» — спросил он в ответ на самое первое приглашение, ему тогда едва исполнилось двенадцать. Было стыдно до сих пор.
Два года, как перестали отвечать колорадцы. Прошлым летом замолк Тибет. Умерло несколько серверов, и сеть развалилась на несообщающиеся части, как цифровая Гондвана. В ее агонизирующем теле пока еще циркулировал спам, постепенно заполняя давно бесхозные почтовые ящики.
Стас подозревал, что уже по-настоящему одинок. Хотелось верить, что где-нибудь на безымянных атоллах или в гренландских торосах счастливые дикие люди, не подозревая о зарождении, расцвете и гибели цивилизации, так и не обретшей смысла, ловят кальмаров или охотятся на тюленей. Что вездесущая пыльца не смогла преодолеть какой-нибудь проливчик с особо хитрой розой ветров, и на затерянном острове можно срывать фрукты прямо с ветки, пить воду из ручья, выкапывать из земли сладкие корешки. Но спутники продолжали сканировать с разрешением в ладонь всю территорию планеты, и поводов для оптимизма не возникало.
А сегодняшним утром среди мертворожденного почтового хлама он впервые за долгие недели увидел осмысленный адрес. Боливийская индианка-аймара с непроизносимым именем когда-то переписывалась со Стасом на плохом английском — «Конкистадоры обидели нашу землю, теперь Пачамама обижать конкистадоров. Улыбаемся и уходим отмщенные, мой удаленный друг!» — но замолчала так давно…
Трясущимся пальцем Стас ткнул в «Открыть письмо». Мертвые люди не пишут писем?
«Автоматическая рассылка: по всем адресам книги контактов.
Уважаемый корреспондент!
Если Вы получили это сообщение…»
Стас, зажмурившись, нащупал альт-эф-четыре.
Потом оделся, взял лопату, газовую горелку и отправился добывать себе лыжи.
Окна на юг — ожидание рассвета. Недели через две солнце перестанет уходить за горизонт, начнет медленно-медленно прогревать мерзлоту, и снова юг превратится в долину смерти.
И все равно, так хочется дождаться весны, подумал Стас.
Он не мог бы сказать, откуда это дурацкое желание — посмотреть на лишайники. Хотя бы издалека увидеть что-то живое. До перевала — меньше сорока километров, а оттуда открывается вид на пойму. И в хорошую погоду можно разглядеть сизые, белесые, бирюзовые пятна лишайников у горизонта.
Широким коньком на новых лыжах. Похрустывает наст, когда его пронзают острия палок. Ветер метет по самому низу, поднимая порошу до колен, и кажется, будто ты, как в старых записях, на сцене Кремлевского дворца съездов, в руках микрофон, а клубы белого дыма плещутся под ногами. Только в зале — совсем пусто.
Старый приятель — дорожный знак на заброшенном зимнике. «Кюсюр 120 км».
Левой-правой! И поднимается в душе песня — папина песня. Старинная, тех еще времен, когда жили олени. Гортанные, колдовские слова так и не познанного якутского языка. Спой ее сам себе, Анастас. Потому что даже в Боливии тебя уже никто не услышит.