Стены на высоте четырех-пяти метров теряли четкость, превращаясь в ЖИВОЕ. Мириады иссиня-черных икринок, одна к одной, без единого зазора и просвета, скрывали поверхность стен, сами превращались в стены и блестящим полотном закручивались в зенит, лишаясь геометрических пропорций, сталкиваясь под ирреальными углами. Над головами замерших в застывшем времени людей сворачивалось пространство, изгибаясь тугой спиралью, упираясь в никуда.
В каждой икринке угадывалась светлая искра, и больше всего Стасу не хотелось приглядываться — он боялся увидеть то, что жило под масляной пленкой.
— Эшер, — тихо сказал Дункан, сжимая и разжимая правую ладонь на отсутствующем эфесе.
Эва прижалась к Стасу, борясь с дрожью.
— Красавчик Эф, — прошептала она, задрав голову, — умел так укладываться, когда начинал рассказывать свои сказки. Червяк червяком, но как попытаешься разобраться, как он сплел свои кольца, от узоров на чешуе начинает рябить в глазах, и уже не помнишь, что было до того, как он заговорил. Адм не терпел его, грозился прищемить хвост. Поэтому Красавчик приползал всегда только ко мне.
Стас чувствовал, как совсем рядом бьется ее сердце, сжимал и успокаивающе гладил податливое плечо, и что-то неизведанное вползало в его душу. Может, Красавчик Эф, а может, улитка Энгеля.
«И что же, Анастас Арыйаанович? Что вы мне сегодня расскажете о праве человека на владение другим человеком?»
— Старик! — Лэлли изменилась в считанные мгновения, подтянулась, напружинилась, и теперь, даже безоружная, она выглядела как воин. — Ты очень похож на человека. Я поверила в твои невидимые лучи и свинцовый ковчег. Но теперь тебе придется объяснить, откуда здесь, в пристанище последних воинов, взялась Баларга! — и обвиняюще ткнула пальцем вверх.
Максвелл развел руками:
— Я не знаю, о чем ты говоришь, славная Лэлли!
— Баларга, — повторила она и, не удержавшись, снова взглянула на черно-синие мерцающие переплетения над головой, — мертвая роза двалов. Священный символ, под которым безжалостные норники несли нам смерть и унижение тысячи и тысячи лет!
Максвелл хотел возразить, но в этот момент завыл Хыш. До сих пор он сидел в сторонке, исподлобья разглядывая бесконечную спираль. На его лице сменялись простые и понятные выражения испуга, ярости, удивления, печали.
Теперь неандерталец вскочил и с воем, прикрывая одной рукой глаза, неуверенно бросился прочь. Там, где другой увидел бы лишь гладкую стену, Хыш почуял спасительный выход. Громко клацнуло, квадрат нестерпимо яркого света возник из ниоткуда, и Хыш растворился в нем. Его жуткий вой в последнюю секунду переродился в торжествующий вопль.
Лэлли, и Дункан, и Стас, и Эва бросились следом.
— Стойте, безумцы! — закричал Максвелл во весь голос, срывая связки. — Стойте, или умрете!
Не упоминание смерти, а боль, скрытая в голосе старика, заставила их замедлить шаг.
— Не выходите отсюда! Подождите!
Стас остановился первым. За распахнутой дверью их действительно ждала смерть. Бесконечная зеленая, желтая, красная, синяя цветущая смерть. В общем-то, раз дверь уже открылась, не имело значения, по какую ее сторону оставаться. Против воли Стас жадно смотрел на траву, цветы, сорняки, захватившие мир за дверью. Как непохоже на бледные лишайники Заполярья!
— Рассказывай, старик! — сказала Лэлли. — Если ты нас снова обманешь, я не посмотрю, что ты маг. Вернусь и отрублю тебе голову.
— И я! — подтвердил Дункан.
В дальнем углу стоял маленький… не домик, скорее, офисный блок. Выгородка с индивидуальной крышей, окнами в основной зал, туалетом и ванной комнатой, нормальной человеческой мебелью. По крайней мере, в стуле можно было угадать стул, а в столе — стол.
Они так и сели — четверо напротив одного. Бутафорский потолок над головой создавал ощущение безопасности. Максвелл повел рукой, и клочья тумана, промелькнув над столом, принесли несколько ваз и чашек. Увидев фрукты, Стас отшатнулся, и старик, видя его смятение, подтвердил, что еда безвредна.
— Здесь вообще можно все, — сказал он. — Пока вы не вышли за дверь, ваш организм не будет стареть. Болезни уснут и исчезнут. Это место построено, чтобы жить вечно.