Эва оборвала речь на полуслове, и впилась зубами в зеленый яблочный бок. Сок побежал по подбородку, она наконец откусила огромный кусок и вытерла рот тыльной стороной ладони.
— Ты пойдешь со мной? — спросил ее Стас.
— Вы так и не поняли! — воскликнул Максвелл. — Время стоит только здесь, в пределах моего дома. Выйдя наружу, вы уже не сможете вернуться. Состаритесь и умрете, как простые люди.
— Я и есть простой человек, — Стас поднялся и протянул руку Эве.
Лэлли посмотрела на Дункана, и тот кивнул.
Максвелл закрыл лицо руками. У него были тонкие длинные пальцы художника.
Город не выглядел мертвым, потому что в нем жили звери. Длиннохвостые птицы галдели в ветвях краснолистых деревьев. Конус муравейника рос прямо на ступенях ближайшего дома.
Неподалеку Хыш сосредоточенно выламывал из потрескавшегося тротуара металлический столбик с какой-то коробкой наверху, похожей на парковочный автомат. Наконец, блеснув пучком проводов, железяка оказалась в руках неандертальца. Он взмахнул ей, как дубиной, издал боевой клич и побежал по широкому проспекту, иногда опираясь в беге на свободную руку.
Небоскребы соседствовали с дворцами, футуристические строения без единой прямой линии перемежались унылыми барачными корпусами. Сколько витков прошел этот мир по бесконечной спирали?
В небе, а может быть, за его безмятежной лазурью поблескивал рваный лоскут тонкой золотой сетки.
Стас нагнулся и провел ладонью по траве. Щекотно.
— Здравствуй, мир! — сказал он и повернулся к Эве.
Она доверчиво улыбалась, но в ее взгляде появилось что-то новое, от чего Стас почувствовал жар и холод одновременно.
— Пожалуйста! — Максвелл стоял в дверях своего склепа, протягивая руки. — Пожалуйста, кто-нибудь! Останьтесь жить поблизости, не уходите все! Не оставляйте меня опять одного!
Лэлли и Дункан сразу направились туда, где дома расступались, открывая вид на пологий косогор, уходящий к серебристой полоске реки. Воительница шла, не оборачиваясь, а горец, не сбавляя шага, громко крикнул:
— Старик, я ненавижу бессмертных! От них все беды! Когда тебе надоест игра в бога, приходи к нам. Я научу тебя ловить форель и разводить пчел. Ты слышишь?
Максвелл что-то ответил, но Стас не разобрал слов. Точнее, он просто прослушал, потому что Эва встала перед ним лицом к лицу, теплыми ладонями обняла за шею, и в ее глазах он вдруг увидел ночь, мерцающий снег и разноцветные сполохи.
Сиреневый, розовый, золотой.
НЕ СОВСЕМ СЕЙЧАС
Сто одно
Я хотел бы взойти на сто первый этаж,
Чтоб сказать, что там был… Сказать, что там был…
Магнитное домино с собой протащил Жих. Взяли стенку от сгоревшего компа, закрепили как столик, чтобы все могли разместиться.
— На что будем играть? — поинтересовался Бекхан.
— Можно взять зубочистки, — неуверенно сказал Козодоев, так и не отмывшийся от копоти. На лбу черная полоса, из опаленных бровей торчат смешные подгоревшие волоски-пружинки. — Поделим их поровну, будут как деньги.
— Давайте пока так разомнемся, — предложил Жих, зависая над игровым полем вниз головой. Огненная шевелюра — как солнечная корона, дыбом во все стороны. Понятно, что ни майором, ни Жихаревым, ни Сашкой его никто не звал — Жих, он и есть Жих. Самый молодой, легкий, стремительный. Культмассовый сектор.
— Или запасные микросхемы из комплекта вездехода, — сказал Козодоев. — Мы их поделим поровну, будут как деньги.
— Правила все помнят? — Жих начал уверенно доставать из коробочки по одной кости и класть на стол. Доминошки прилипали со звонким клацем. — Игра идет до ста одного. Кто набрал, тот проиграл.
Бекхан пытался пристегнуться карабином к скобе на обшивке, но забинтованные пальцы слушались плохо.
— Давай лучше, чтоб кто-то выигрывал, — сказал он, — а то проигравших здесь и так хватает.
Жих обвел взглядом закопченые стены модуля в разводах от пожарной пены, безжизненные экраны, обугленную мишуру сгоревшей проводки и предложил:
— Тогда наоборот, играем, пока у троих не наберется сто одно. У кого меньше — тот выиграл…
— Маленькие зеленые будут по рублю, — сказал Козодоев, — а длинные красные — по пятерке.
— Стрелок, плыви сюда! — Жих уже размешивал фишки на базаре.
Райнис обычно с удовольствием отзывался на «Стрелка» — у него кто-то из пра-пра действительно был в охране Ленина. Но сейчас латыш продолжал сидеть, сгорбившись, в углу за клавиатурой уцелевшего монитора.