– Я был рядом, когда понадобилась помощь, – говорит Плитплов. – Вспомните, вы – прославленный ученый, все от вас без ума. Вы читаете замечательные лекции о лингвистике Хомского, которые слушают затаив дыхание. Однако жизнь вашей жены не такова. Никто на нее не смотрит. Она ходит по улицам одна. В определенных резонах ей нет удовлетворения. Естественно, она говорит с кем-то, кто может слушать, даже если это незнакомый человек из далекой страны, где нельзя добыть английских сарделек.
– Как я понимаю! – восклицает Баджи Стедимен.
– Чем именно вы занимались с моей женой? – настаивает Петворт.
– Умоляю вас, это была всего лишь легкая дружба, – отвечает Плитплов. – Всё время я говорил о вас очень хорошо. Я сказал, что вы замечательный ученый и ценный человек, которому требуется особое понимание. Не каждая женщина способна оценить такие достижения. Я объяснил, разумеется, что вы привлекательны для других женщин, и, конечно, ваши студентки иногда немного в вас влюбляются, и вам лестно. Однако это не всегда означает, что любовь кончилась. Теперь вы понимаете, почему я интересуюсь ее состоянием. Когда окажешь кому-то руку помощи, поневоле чувствуешь привязанность. Само собой, я уважаю вас обоих. Вы очень помогли мне с книгой. Я выразил должную признательность в интродукции, которую хотел бы вам показать. Однако теперь вы понимаете, почему я пытался скрыть наше знакомство. Такие вещи лучше хранить в секрете. Как сардельки.
– Я тоже думаю, что интимные вопросы лучше не афишировать, – объявляет Баджи Стедимен. – Мы живем в век излишней откровенности. Есть люди, которые ложатся с тобой в постель, только чтобы рассказать о своих предыдущих романах – с кем, когда, сколько раз, где, почему и как именно. Лично я нахожу это дурным тоном. Мне таких разговоров вполне хватает у парикмахерши.
– Пожалуйста, доктор Петворт, поймите, – говорит Плитплов, сверкая птичьим взглядом. – Я хотел бы сказать хороший тост за ваше турне и выразить пожелания, чтобы оно было очень успешным. И я постараюсь попасть на вашу лекцию, поскольку надеюсь, что наши дороги еще пересекутся.
– Как мило! – подхватывает Баджи.
Тут снова входит Магда и ставит на стол что-то кремово-пироженное.
– Может быть, вы немного расскажете доктору Петворту о тех местах, которые он собирается посетить? – говорит Феликс Стедимен с другого конца стола.
– Я с удовольствием дам советы, если смогу, – отвечает Плитплов, – но я, конечно, не знаю, куда едет ваш гость.
– Глит, Ногод и Провд, – говорит Петворт.
– О, вот как? Ну, это города. Уверен, там вам очень понравится.
– Да, но какие они? – спрашивает Стедимен.
– Города, как любые другие, – отвечает Плитплов. – Я не очень хорошо их знаю. Наверное, ваш гид расскажет, куда вы приехали. Знаете ли, в нашей стране есть пословица…
– Нимало не сомневаюсь, – замечает мистер Бленхейм.
– Нельзя построить город из одних слов, – продолжает Плитплов. – И еще: будущее придет, говорить о нем или нет. Боюсь, мои бледные слова испортят вам удовольствие от этих городов.
– С кем же Энгус там встретится? – спрашивает Баджи.
– В Глите с деканом Влич, – говорит Плитплов. – У него хорошие ассистенты, которые будут задавать серьезные марксистские вопросы. В Ногоде, к сожалению, декан – женщина, Персониii. В Провде университета нет. Думаю, вы посетите конгресс, может быть, в бывшем охотничьем домике императора. Однако, полагаю, мистер Стедимен, вы сами можете многое рассказать.
– Увы, нет, – отвечает Стедимен, – все эти места в желтых районах.
– Что такое желтые районы? – спрашивает Плитплов.
– Места, отмеченные желтым на дипломатических картах. Туда нам ездить запрещено.
Плитплов бледнеет.
– Тогда вам не следовало спрашивать, – говорит он. – Я сболтнул лишнего. Сегодня я чересчур много говорю.
Сверху снова нависает Магда, забирая последние тарелки; под столом Баджи Стедимен гладит Петворту колено. Напротив поблескивают пронзительные глаза Плитплова, наполовину встревоженные, наполовину зловещие. Неприятный разговор крутится в мозгу, затуманенном алкоголем. Петворт пытается думать о жене, о темном женском начале; сидя при свечах в Слаке, он силится вспомнить Кембридж, бурую реку, лодочки, тлю на листьях, но всё кажется невероятно далеким. Птичье лицо напротив поблескивает виновато, а может быть, торжествующе, в памяти всплывают отблески этого же лица поздним вечером, в их с женой кембриджском номере, какой-то деревянный предмет, рюмочка для яиц или подставка под трубку, сувенир, вырезанный неведомым крестьянином в глухих слакских лесах, и разговор за полночь, когда сам Петворт давно уже ушел спать. Однако было ли что-то еще? Он пытается припомнить длительные отлучки жены, и был ли тогда Плитплов на лекциях, но всё слишком далеко. Он оглядывает британцев на чужбине и гадает, зачем его сюда занесло; припоминает давнишний разговор: «Он спросил, хорош ли ты в постели; я ответила, что да». Накатывает ощущение запутанности, завязанности в чьем-то чужом сюжете, однако он слишком устал, чтобы разбираться, слишком одинок, безволен и безличен – не дополнение, но и не подлежащее.
– Бренди? – спрашивает Стедимен, подходя с бутылкой.
– Нет, спасибо. – Петворт ослабевшей рукой прикрывает бокал.
– Вижу, у вас прекрасное собрание наших спиртных напитков, – с улыбкой произносит Плитплов. – Только маленькую чуточку. Полагаю, вам очень нравится ваша дипломатическая жизнь здесь?
– Кстати о секретах, – говорит Баджи Стедимен, снова кладя руку Петворту на колено. – Маленькая иллюстрация на тему нелепых сложностей здешней жизни. Насчет желтых районов. Знаете, всякий раз, выезжая из Слаки, мы должны сообщать, куда едем, и отмечаться во всех контрольных пунктах по дороге. Однажды в пятницу вечером мы выехали на уик-энд докататься на лыжах. Дороги были темные, ехать надо было через лес, и, видимо, мы пропустили поворот. Въезжаем в городок, проверяем по карте, и оказывается, что он в желтом районе. Феликс хотел повернуть назад, но на улице плясали, танцоры окружили машину, цыгане играли на скрипках в самые окна, ну, представляете. Мы не могли тронуться с места, и я уговорила Феликса выйти и присоединиться к танцующим.
– Я хотел ехать, ты помнишь, – говорит Феликс.
– Но я люблю танцевать. Ты же знаешь, у меня дикий, необузданный нрав. Да, мы танцевали, а потом пошли в дом согреться, и крестьяне принялись накачивать нас бренди. Когда мы вернулись к машине, оказалось, что над ней растянули огромную палатку.
– Кто? – спрашивает мисс Пил.
– Милиционеры. Понимаете, они не могли ее увезти, потому что на ней дипломатические номера, но и не хотели, чтобы мы уехали.
– И что вы сделали? – спрашивает мисс Пил.
– Проспали всю ночь в машине, – отвечает Баджи. – Утром Феликс понял, что единственный выход – пойти в милицию и объясниться. Нас задержали на два дня. В конце концов я сказала их полковнику не валять дурака, нас посадили в машину, и всю дорогу до Слаки мы ехали между двумя армейскими грузовиками. На следующий день посол надел пальто и пошел извиняться. Инцидент был закрыт.
– Вам не следовало этого делать, – говорит Плитплов. – Вы не должны знать про это место.
– Вы хотите сказать, танец был секретный? – спрашивает Баджи.
– Ваш секрет – сардельки, – отвечает Плитплов, – почему нашему не быть танцем?
– Ты знаешь, как такие вещи тебя заводят, Баджи, – говорит Стедимен с другого конца стола.
– Заводят?! – кричит Баджи. – Кто знает, что меня заводит? Кто за тридцать пять лет сумел хотя бы приоткрыть эту дверь?
– Мне кажется, уже поздно, – замечает мисс Пил. Рядом со столом мрачно вырастает Магда в массивном темном плаще и с полиэтиленовым пакетом в руках.
– Да, пора везти Магду домой, – говорит Стедимен, вставая и отправляясь за «дворниками».
– Мистер Плитплов, – обращается Баджи к гостю, хватая его за руку, – быть может, теперь вы понимаете хоть отчасти, почему в этой стране, в этом мире, я чувствую себя пленницей?