— Jasper, shut up! (Замолчи!) Джаспер, послушай! Послушай же!
Мама, потирая колено, просила Билли:
— Может, ты его успокоишь. Он всегда тебя слушает.
Тем временем папа перенес орущего, трясущегося, отбивающегося Джаспера в постель и придавил его всей своей тяжестью. Билли нерешительно подошла к кровати и склонилась над Джаспером. Хотела ему что-то сказать. Но тут у Джаспера высвободилась рука, и он взмахнул ею. Билли получила настоящую пощечину. Неумышленную, конечно. Билли даже не пискнула. «Оставь его!» — сказала она папе.
Мама закрыла дверь перед носами любопытных зрителей. Папа отпустил Джаспера. Тот еще пару раз двинул кулаком в воздух, перевернулся на живот и уткнулся в подушку. Билли села рядом и стала тихонечко его гладить. Очень-очень нежно. Нам она кивнула, чтобы мы ушли. У дверей теперь стояла только горничная. Чуть позже мы спустились на лифте сообщить о разбитом зеркале. Мама сказала в лифте, что не хочет здесь больше оставаться. Все слышали крики. Теперь будут на нее пялиться. А ей от этого не по себе.
Папа заплатил по счету и за зеркало, и за долгий телефонный разговор. В обед мы покинули Флоренцию. Джаспер сидел сзади, между мной и Билли. И молчал. После приступа бешенства он не произнес ни слова. Только реагировал на приказы: «Иди оденься! Мы уезжаем», «Садись в машину!», «Выходи из машины!», «Пей кофе».
Даже о своей коллекции он не вспомнил. Билли собрала разбросанные камни в чемодан и подтащила его к машине.
Папа хотел было положить чемодан Джасперу на колени (он всегда так ездил), но тот покачал головой. Тогда папа сунул его в багажник.
Вечером мы приехали в Боцен. Джаспер по-прежнему молчал. И не ел. Только пил минеральную воду. Папа решил переночевать в Боцене. Стали искать, где остановиться. Но тут мама заявила, что у нее больше нет желания отдыхать. Она хочет домой. Согласны ли мы отправиться в Вену? Я согласился. Билли тоже. Джаспер по-прежнему молчал.
Мама уселась за руль, а папа прикорнул рядом. Думаю, мы ехали быстрее, чем разрешено. Обычно мама так не ездит. Она — очень осторожный водитель. К счастью, из-за позднего времени машин на дороге было мало.
Возле Инсбрука голова Джаспера скатилась на Биллино плечо. Джаспер спал и храпел. Я бы тоже заснул, но мне вешали его храп и шум мотора. Возле Зальцбурга голова Джаспера уткнулась в Биллины колени, храп стал потише: теперь он храпел в Биллин живот. А живот приглушает звуки.
Я заснул. Проснулся, когда мы подъехали к дому. Все у меня онемело, у Билли еще больше. Обе ноги затекли от тяжести спящего Джаспера. Мама сказала, она так устала, что готова спать в машине. Только папа был бодр. «Я спал, как ребенок», — сказал он, потягиваясь.
Светало. Мама решила: багаж заберем потом, сначала — спать! Мы поднялись по винтовой лестнице. Четырежды повернули ключи. Обессилено кивнув друг другу, разбрелись по постелям. Бодрый папа хлопотал возле Джаспера. Помог ему раздеться, потом закрыл одеялом и опустил жалюзи, чтобы его не разбудило солнце.
Пятница, 21 августа
Билли и я спали до обеда. Проснулись, наверное, от запаха, доносившегося из кухни. Папа с мамой пили кофе. Нам они тоже оставили. Мама попросила, чтобы мы вели себя потише: Джаспер еще спит. Чем больше он будет спать, тем лучше, считала она. Папа заметил, что нам ничего не остается, как быть приветливыми с Джаспером. Но нормально приветливыми, добавил он. Быть чересчур приветливыми — глупо!
Билли и я прождали часа два, чтобы быть нормально приветливыми. Не скажу, что у меня было в это время какое-то предчувствие, но, клянусь, мне показалось, что-то стало не так. Что-то не в порядке. И вдруг я понял. Джаспер не храпел! А спящий и нехрапящий Джаспер — такое невозможно! Я подошел к его комнате и открыл дверь. Комната была пуста. Джаспера там не было. На голубом столике лежал исписанный листок бумаги. Прощальное письмо. Английские и немецкие слова были там вперемешку. Все было написано вкривь и вкось на простой тонкой бумаге, расплывшимися буквами. Читать было трудно.
Джаспер думал, что Мэри его больше не любит. Причины, по которым она не хотела с ним встретиться, он считает смехотворными и глупыми. И мы, полагал он, тоже от него откажемся, раз он так себя вел. Теперь ему безразлично, любит его кто или нет! Камни он оставляет Билли. А одежду — мне. Он уходит. Идет на вокзал. Дорогу найдет сам. Там он английские деньги обменяет на австрийские и купит билет на скорый поезд. Если он выпрыгнет из скорого поезда на ходу, то, конечно же, разобьется и умрет. Яда у него нет. Да он слышал: яд иногда подводит. А если он прыгнет в воду, то точно — выплывет. Такой пловец, как он, не утонет. В конце он написал, что мы ему нравимся, а Билли он даже любит.