Комиссия прибыла для проверки необходимости введения в Ташаузе военного положения и с намерением наказать секретаря окружного комитета партии, то есть меня, и членов бюро окружкома, а также председателя Окружного ревкома, и распустить бюро Окружкома за незаконное объявление военного положения в городе Ташаузе.
В тот же день на бюро окружкома партии была заслушана моя расширенная информация о политическом и хозяйственном положении округа. Я подробно рассказал об операции, проведенной против банд басмачей, возглавляемых Таганкором и Гуламали, и о ликвидации некоторых бандитских шаек.
Утром следующего дня Зеленский предложил поехать в один из аулов, чтобы познакомиться с обстановкой, поговорить со старейшинами и дайханами. Выбор пал на ауле Ходжакумбед, находящийся в тринадцати километрах от Ташауза. В нем к тому времени уже была телефонная связь. Комиссию сопровождали почти все руководители организаций и учреждений округа и военная охрана, состоящая из большой группы конного пагранотряда. Путь был неблизким. В окружкоме тогда был один трофейный фаэтон, оставшийся от хивинского хана. В нем ехали Зелинский, Межлаук и я, остальные — верхом. Когда мы проехали километров восемь-девять, впереди, на большом расстоянии показался конный отряд. Он двигался нам навстречу. Не исключено, что это были басмачи. Командир приказал всадникам спешиться и занять оборону. Красноармейцы и мы окопались и замерли в ожидании. Пулеметчики развернули станковый пулемет Максим в сторону приближающегося отряда всадников, окутанных плотным облаком песчаной пыли, угадать в них своих или чужих было невозможно. Бойцы примкнули штыки. Потянулись минуты тревожного ожидания. Командир погранотряда, который внимательно смотрел в бинокль, вдруг протянул его мне:
— Товарищ Артыков, посмотрите!
Я навел протянутый бинокль на конников и увидел большой отряд под красным флагом:
— Это краснопалочники — отряд самообороны из аула Ходжакумбед. Они вышли встретить нас.
Зелинский взял бинокль:
— Сомневаюсь, что это наши, скорее — басмачи, — с недоверием сказал он и стал внимательно всматриваться в приближающийся отряд конников, вооруженных винтовками. Один из всадников — стройный, высокий, чернобородый джигит отделился от отряда и поскакал к нам. Спрыгнув с коня, он отрапортовал на туркменском языке:
— В районе все спокойно, происшествий нет, отряд самообороны в количестве семидесяти человек зорко охраняет мирный труд населения. Секретарь партийной ячейки Кульмамедов, — перевел я его рапорт на русский язык.
Вечером было решено встретиться со старейшинами аула. Они были собраны в одном из глинобитных домов, где размещался штаб краснопалочников. В просторной комнате, застеленной верблюжьими кошмами и большим тикинским ковром, сидели старейшины. Они встали нам навстречу, и мы обменялись рукопожатиями, по обычаю, сразу двумя руками. Я представил старейшинам председателя Совнаркома Атабаева и других членов комиссии. Все расселись, образовав круг. По восточному обычаю гостей принимают угощением. Но время было трудное, в округе весной 1925 года разразился голод. Нам поставили по чайничку горячего зеленого чая, пиалы и деревянное блюдо, на котором лежали плетенки сушеной дыни, кишмиш и немного урюка. Традиционного чурека не было. Атабаев дал знак командиру погранотряда и тот развернул узел с чуреками из ячменной муки грубого помола и увесистый кусок соленого свиного сала, завернутого в пергамент. Атабаев сам разломил руками чуреки на части так, чтобы каждому старейшине достался ломоть. Потом он обвел глазами глотающих слюну голодных стариков и обратился к командиру отряда пограничников:
— Разверните пергамент с салом и нарежьте его так, чтобы досталось каждому.
Среди стариков наступило молчание.
— Уважаемые яшули, — обратился Атабаев к старейшинам.
— Другого угощения нет, это наш паек. Предлагаю поужинать вместе с нами.
Старики переглянулись и посмотрели на самого старшего среди них, которому на вид было не менее ста лет. Благообразного вида яшули провел несколько раз ладонью по седой бороде. Его руки были похожие на такыр — растрескавшуюся в жару землю, а лицо исполосовано глубокими морщинами, но взгляд под нависшими бровями был ясным. Старик поднял ладони на уровень лица, пошевелил губами в молитве, все старцы последовали его примеру. Аксакал обратился к Атабаеву:
— Уважаемый башлык. Если ты берешь на себя мой грех, то я попробую угощение.