– Помнишь, Пепе, – ежеминутно приговаривалъ Реновалесъ. – Какія хорошія то были времена! Какъ весело жилось тогда! Какимъ славнымъ товарищемъ была бѣдняжка, пока болѣзнь не стала изводить ее!
Они пообѣдали, разговаривая о своей молодости; образъ покойной непрерывно мелькалъ среди ихъ пріятныхъ воспоминаній. Послѣ обѣда они гуляли по улицамъ города до полуночи. Реновалесъ не переставалъ говорить о тѣхъ временахъ, вспоминая о Хосефинѣ, какъ будто онъ провелъ всю свою жизнь въ поклоненіи ей. Котонеру надоѣлъ этотъ разговоръ, и онъ попрощался съ маэстро. Что это за новая манія!.. Бѣдная Хосефина была очень мила, но нельзя-же говорить весь вечеръ о покойной, какъ-будто весь міръ полонъ воспоминаній о ней.
Реновалесъ заторопился домой и даже взялъ извозчика, чтобы вернуться поскорѣе. Онъ былъ такъ возбужденъ, точно его ждалъ тамъ кто-нибудь. Въ роскощномъ особнякѣ, прежде столь холодномъ и пустынномъ, казалось, виталъ теперь какой-то непонятный духъ, любимая душа, которая наполняла весь домъ, разливаясь всюду, точно благоуханіе.
Когда сонный лакей открылъ двери, первый взглядъ Реновалеса былъ направленъ на акварельный портретъ жены. Онъ улыбнулся, желая попрощаться съ головкою, которая пристально глядѣла на него.
Такою-же улыбкою привѣтствовалъ онъ всѣхъ Хосефинъ, встрѣтившихъ его со стѣнъ и выглянувшихъ изъ мрака, какъ только зажглись электрическія лампы въ комнатахъ и корридорахъ. Эти лица, на которыя онъ глядѣлъ утромъ со страхомъ и изумленіемъ, не возбуждали въ немъ теперь никакого безпокойства. Хосефина видѣла его, догадывалась о его мысляхъ и, навѣрно, прощала ему, Вѣдь, она была такъ добра всю жизнь!..
Рековалесъ остановился на минуту, раздумывая, не пойтили ему въ мастерскія и зажечь большія электрическія лампы. Тогда онъ могъ-бы увидѣть жену во весь ростъ, во всей ея прелести, поговорить съ нею, попросить у нея прощенія въ глубокой тишинѣ огромныхъ комнатъ… Но маэстро удержался отъ этого намѣренія. Что за безуміе. Что, онъ съ ума сошелъ?.. И онъ провелъ рукою по лбу, точно хотѣлъ прогнать изъ головы эти намѣренія. Попросту, вѣрно, Асти вскружилъ ему голову. Пора спать!
Улегшись на маленькой кровати дочери и оставшись во мракѣ, мазстро не могъ успокоиться. Ему не спалось, и было не по себѣ… Имъ овладѣло неудержимое желаніе выйти изъ комнаты и отправиться въ пустую спальню, какъ-будто только тамъ онъ могъ найти теперь отдыхъ и сонъ. О, какъ хотѣлось ему лечь снова на венеціанскую кровать, великолѣпную кровать бѣлокурой супруги Дожа, хранившую всю исторію его жизни! Хосефина не разъ стонала тамъ отъ любви; они часто засыпали тамъ оба, сообщая другъ другу въ полголоса тсвои мечты о славѣ и богатствѣ. Дочь ихъ родилась на этой кровати!..
Co свойственною ему страстностью маэстро взялъ свое платье и тихонько отправился въ спальню, точно боялся быть услышаннымъ лакеемъ, который спалъ въ сосѣдней комнатѣ.
Реновалесъ повернулъ ключъ осторожно, какъ воръ, и, войдя въ спальню на цыпочкахъ, при мягкомъ и нѣжномъ свѣтѣ стариннаго розоваго фонаря посреди потолка, тщательно разложилъ свернутые на пустой кровати матрацы. Ни простынь, ни подушекъ, ни постельнаго бѣлья у него не было. Въ комнатѣ, гдѣ давно никто не жилъ, было холодно. Какая пріятная предстояла ему ночь! Какъ хорошо могъ онъ поспать здѣсь! Онъ подложилъ подъ голову подушки съ дивана съ выпуклою золотою вышивкою, закутался въ пальто, легъ, не раздѣваясь, и потушилъ свѣтъ, желая не видѣть дѣйствительности и населить мракъ хотя лживыми, но пріятными образами воображенія.
На этихъ матрацахъ спала Хосефина; пружины ихъ испытали на себѣ тяжесть ея чуднаго тѣла. Реновалесъ вспоминалъ не Хосефину послѣднихъ временъ, больную, худую, истощенную постоянными физическими страданіями. Мысли его отгоняли этотъ печальный образъ и открывались только прекраснымъ иллюзіямъ. Та, которою онъ любовался мысленно, чей образъ не покидалъ его теперь, была другая Хосефина, первыхъ временъ ихъ совмѣстной жизни, и притомъ не такая, какою она была въ дѣйствительности, а какою онъ видѣлъ и писалъ ее.