Мысли его перескакивали черезъ мрачный и мучительный періодъ, назадъ отъ теперешней тоски по женѣ къ счастливымъ временамъ юности. Онъ не помнилъ также тягостныхъ лѣтъ нужды, когда оба они боролись, угрюмые и раздражительные, почти не будучи въ состояніи идти дальше вмѣстѣ по одному пути… Все это было теперь въ глазахъ Реновалеса мелкими жизненными непріятностями. Въ памяти его сохранились только добродушная улыбка, великодушіе и уступчивость жены изъ перваго періода ихъ любви. Какъ нѣжно прожили они вмѣстѣ часть жизни, лежа, обнявшись на кровати, гдѣ одиноко покоилось теперь его тѣло!
Художникъ вздрогнулъ отъ холода подъ легкимъ пальто. Въ этомъ ненормальномъ положеніи внѣшнія впечатлѣнія вызывали въ его головѣ соотвѣтственныя воспоминанія и отрывки прошлаго, какъ-бы вытаскивая ихъ на поверхность памяти. Холодъ напомнилъ ему о дождливыхъ ночахъ въ Венеціи, когда ливень не прекращался цѣлыми часами въ узкихъ улицахъ и пустынныхъ каналахъ, въ величественномъ безмолвіи города безъ лошадей и экипажей, въ глубокой ночной тишинѣ, нарушаемой лишь однообразнымъ плескомъ воды на мраморныхъ лѣстницахъ. А они двое лежали вмѣстѣ въ постели подъ теплой периной, среди мебели, которая еле виднѣлась во мракѣ.
Въ щели спущенныхъ жалюзи проникалъ въ комнату свѣтъ фонаря на маленькомъ сосѣднемъ каналѣ. По потолку тянулась полоса свѣта, а въ ней дрожало отраженіе стоячей воды съ непрерквно мелькавшими темными нитями. Крѣпко обнявшись и устремивъ глаза въ потолокъ, они любовались этою игрою свѣта и воды, догадываясь о сырости и мракѣ на водяной улицѣ, наслаждаясь взаимно теплотою и тѣснымъ прикосновеніемъ своихъ тѣлъ и эгоистично упиваясь этою близостью и пріятнымъ физическимъ самочувствіемъ. А вокругъ нихъ царила глубокая тишина, какъ будто весь міръ пересталъ существовать, и спальня ихъ была теплымъ оазисомъ среди холода и мрака.
Иной разъ зловѣщій крикъ прорѣзалъ безмолвное иространство. А-о-о-о! Это гондольеръ предупреждалъ встрѣчныхъ, подплывая къ повороту канала. По пятну свѣта, игравшему на потолкѣ, скользила крошечная черная гондола, игрушка мрака, на кормѣ которой склонялся надъ веслами гребецъ ростомъ съ муху. И при мысли о тѣхъ, что проѣзжали подъ дождемъ и ледянымъ вѣтромъ, они двое наслаждались особенно пріятнымъ чувствомъ, и еще тѣснѣе прижимались другъ къ другу подъ мягкою и пышною периною, а губы ихъ встрѣчались, нарушая тишину гнѣздышка дерзкими звуками юной любви.
Реновалесу не было холодно теперь. Онъ безпокойно метался на матрацахъ. Металлическая вышивка на подушкѣ впивалась ему въ лицо. Онъ протянулъ руки въ темнотѣ, и тишина огласилась упорнымъ, отчаяннымъ стономъ, жалобнымъ крикомъ ребенка, который требуетъ невозможнаго, капризно заявляетъ о своемъ желаніи получить луну:
– Хосефина! Хосефина!
III
Однажды утромъ маэстро вызвалъ къ себѣ наспѣхъ Котонера по очень важному дѣлу; тотъ прибѣжалъ, очень испуганный этою спѣшкою.
– Ничего не случилось, Пепе, – сказалъ Реновалесъ. – Скажи мнѣ только, гдѣ похоронена Хосефина.
Это желаніе постепенно вылилось въ опредѣленную форму втеченіе нѣсколькихъ ночей, проведенныхъ въ тяжелой безсонницѣ среди мрака въ спальнѣ.
Прошло уже больше недѣли съ тѣхъ поръ, какъ онъ переселился въ большую спальню, тщательно выбравъ среди постельнаго бѣлья, къ огромному удивленію прислуги, самыя поношенныя простыни, вызывавшія въ его головѣ своими вышитыми узорами пріятныя воспоминанія. Эти простыни не были продушены тѣмъ запахомъ, который такъ взволновалъ его при осмотрѣ шкаповъ. Но что-то было въ нихъ особенное, иллюзія, увѣренность въ томъ, что ткань эта много разъ соприкасалась съ дорогимъ тѣломъ.
Изложивъ Котонеру свое желаніе кратко и невозмутимо, Реновалесъ счелъ нужнымъ сказать нѣсколько словъ въ свое оправданіе. Ему было очень стыдно, что онъ не зналъ, гдѣ лежитъ прахъ Хосефины и не побывалъ еще на ея могилѣ. Смерть ея сдѣлала его тогда совсѣмъ безвольнымъ… затѣмъ онъ уѣхалъ въ длинное путешествіе!
– Ты, вѣдь, устроилъ все, Пепе. Ты, вѣдь, хлопоталъ тогда о похоронахъ. Скажи мнѣ, гдѣ она лежитъ. Пойдемъ къ ней вмѣстѣ.
До сихъ поръ онъ вовсе не интересовался останками покойной. Онъ вспоминалъ день похоронъ и свое искусственное огорченіе, побудившее его долго просидѣть въ углу мастерской, съ закрытымъ руками лицомъ. Бпижайшіе, избранные друзья, въ траурѣ, съ торжественно-мрачнымъ видомъ, проникали въ его убѣжище и растроганно пожимали ему руку. «He падай духомъ, Маріано! Соберитесь съ силами, маэстро!» А на улицѣ нетерпѣливо топали лошади, за рѣшеткою тѣснилась густая толпа, экипажи тянулись въ два ряда нескончаемою вереницею, теряясь вдали, и репортеры бѣгали взадъ и впередъ, записывая имена.