Слезы его непрерывно лились въ тишинѣ, доставляя ему пріятное облегченіе. Голосъ, прерываемый тяжелыми вздохами, внушалъ птицамъ страхъ и заставлялъ ихъ умолкнуть. «Хосефина, Хосефина!» И эхо въ пустынной мѣстности гулко отвѣчало глухимъ и насмѣшливымъ рычаньемъ, отдаваясь между гладкими стѣнами мавзолеевъ и изъ дальнихъ концовъ колоннадъ.
Въ неудержимомъ порывѣ любви и раскаянія художникъ занесъ одну ногу черезъ заржавѣвшія цѣпи вокругъ могилы. Ему хотѣлось чувствовать близость жены, уничтожить то небольшое разстояніе, что раздѣляло ихъ, высмѣять смерть поцѣлуемъ воскресшей любви и искренней признательности за прощеніе…
Огромное тѣло маэстро покрыло бѣлую гробницу, онъ охватилъ ее распростертыми руками, точно хотѣлъ поднять съ земли и унести съ собою. Губы его съ жадностью прильнули къ верхней части надгробной плиты.
Ему хотѣлось опредѣлить на доскѣ мѣсто, покрывавшее лицо покойной; и, рыча, словно раненое хищное животное, онъ принялся осыпать его наугадъ поцѣлуями, дико потрясая головою, какъ будто онъ хотѣлъ разбить ее о крѣпкій мраморъ.
Губы его восприняли ощущеніе раскаленнаго солнцемъ камня; во рту появился отвратительный вкусъ пыли. Реновалесъ всталъ и выпрямился, словно пробудился отъ сна, и кладбище, доселѣ невидимое, сразу воскресло вокругъ него. Далекій запахъ жженаго мяса снова поразилъ его обоняніе.
Теперь онъ видѣлъ могилу такою, какъ наканунѣ. Онъ пересталъ плакать. Глубокое разочарованіе осушило его слезы, и вся горечь сосредоточилась въ душѣ. Какое ужасное пробужденіе!.. Хосефины не было здѣсь; его окружала одна пустота. Тщетно искалъ-бы онъ чудное прошлое на полѣ смерти. Воспоминанія не могли найти пищи въ этой холодной землѣ, гдѣ кишѣли черви и гнили человѣческія тѣла. О, куда пришелъ онъ въ поискахъ за иллюзіями! Въ какомъ вонючемъ навозѣ хотѣлъ онъ воскресить чудныя розы своихъ воспоминаній!
Воображеніе рисовало ему подъ непріятнымъ мраморомъ маленькій черепъ съ насмѣшливою гримасою, хрупкія кости, закутанныя въ остатки кожи, и это видѣніе оставляло его вполнѣ холоднымъ и равнодушнымъ. Какое ему, правда, дѣло до этихъ ужасовъ? Нѣтъ, Хосефины не было здѣсь. Она дѣйствительно умерла, и, если ему придется увидѣть ее когда-либо, то отнюдь не у ея могилы.
Онъ заплакалъ снова, но на этотъ разъ невидимыми слезами; онъ оплакивалъ въ душѣ свое горькое одиночество и невозможность обмѣняться съ Хосефиною мыслями. Онъ испытывалъ горячую потребность высказать ей столько вещей, которыя жгли ему душу! Какъ поговорилъ-бы онъ теперь съ женою, если бы таинственная сила вернула ему ее на одну мкнуту!.. Онъ сталъ бы молить ее о прощеніи, бросился бы къ ея ногамъ, оплакивая свое крупное заблужденіе, тяжелый обманъ, заставившій его равнодушно жить рядомъ съ нею и гоняться за призрачными иллюзіями, подъ которыми скрывалась одна пустота, а теперь томиться тоскою по безвозвратномъ и безумною любовью къ мертвой послѣ того, что онъ отнесся съ презрѣніемъ къ живой. Онъ поклялся бы ей тысячу разъ въ искренности этой посмертной любви и глубокой тоски, вызванной ея смертью. А потомъ онъ уложилъ бы ее обратно на вѣчное ложе и ушелъ бы со спокойною совѣстью послѣ потрясающей исповѣди.
Но это было невозможно, Они были обречены на вѣчное взаимное молчаніе. Художнику предстояло жить цѣлую вѣчность съ этою исповѣдью въ душѣ, подъ тяжелымъ гнетомъ ея, безъ малѣйшей возможности избавиться отъ нея. Хосефина ушла изъ міра съ злопамятствомъ и презрѣніемъ въ душѣ, забывъ о первыхъ временахъ любви, и никогда не могла узнать, что эти времена воскресли послѣ ея смерти.
Художникъ не могъ оглядываться назадъ. Хосефины не было на свѣтѣ и никогда не могло быть впредь. Что бы онъ ни дѣлалъ и ни думалъ, сколько бы ни проводилъ безсонныхъ ночей, призывая ее ласковою мольбою, сколько бы ни глядѣлъ на ея портреты, она ничего не могла узнать его о любви. А съ его смертью отчужденіе между ними должно было стать еще больше. Все, чего онъ не могъ высказать ей, должно было умереть вмѣстѣ съ нимъ, а они двое сгнить въ землѣ, чуждые другъ другу. Жалкое заблужденіе его уйдетъ въ вѣчность, и они никогда не смогутъ увидѣться, сблизиться, произнести спасителыюе слово. Они были заранѣе обречены на страшную и безконечную пустоту, по безграничному равнодушію которой незамѣтно скользили желанія и страданія людскія.