Несчастный художникъ бѣсился отъ безсилія. Какая жестокость окружала людей! Какой мрачный, неумолимо-насмѣшливый рокъ гналъ ихъ другъ къ другу, чтобы раздѣлить ихъ потомъ навѣки, навѣки!.. и не дать имъ возможности обмѣняться взглядомъ прощенія или однимъ словомъ, которое исправило бы ихъ заблужденія и позволило-бы имъ вернуться къ вѣчнымъ мечтамъ со спокойною душою.
Всюду ложь, всюду обманъ вокругъ человѣка, словно спасительная атмосфера, которая охраняетъ его на пути черезъ жизненную пустоту. И эта могила съ ея надписями была сплошнымъ обманомъ; здѣсь не было Хосефины; въ могилѣ лежали только жалкіе останки, такіе-же, какъ отъ другихъ людей, и никто не могъ узнать ихъ, даже онъ самъ, который такъ любилъ это тѣло прежде.
Отчаяніе заставило художника поднять глаза кверху на чистое, блестящее небо. О, это небо! Оно тоже было сплошнымъ обманомъ. Эта небесная лазурь съ золотыми лучами и капризными, игривыми облаками была лишь незамѣтною пленкою, обманомъ зрѣнія. За обманчивою паутиною, окутывавшею землю, находилось настоящее небо, безграничное пространство, и оно было черно и зловѣще-мрачно и сверкало горячими слезами, безконечными мірами-факелами вѣчности, въ пламени которыхъ жили рои невидимыхъ атомовъ. И ледяная, слѣпая и жестокая душа этого мрачнаго, безграничнаго пространства смѣялась надъ стремленіями и страстями людей и надъ ложью, которую люди создавали постоянно для укрѣпленія своего кратковременнаго существованія, въ желаніи продлить его иллюзіей о безсмертной душѣ.
Смерть разсѣивала всю эту ложь тѣмъ, что сталкивала людей съ жизненнаго пути, усѣяннаго иллюзіями, дѣлая это такъ же равнодушно, какъ теперь Реновалесъ раздавилъ и обратилъ ногами въ бѣгство вереницы муравьевъ, пробиравшихся по усѣянной костями травѣ.
Реновалесъ почувствовалъ потребность бѣжать изъ этого мѣста. Что онъ тутъ дѣлалъ? Что ему за дѣло до отчаянія и пустоты въ этомъ уголкѣ земли? Передъ тѣмъ, какъ уйти съ твердымъ намѣреніемъ никогда болѣе не возвращаться, онъ поискалъ около могилы цвѣтокъ или нѣсколько травинокъ, чтобы взять ихъ съ собою на память. Онъ прекрасно сознавалъ, что Хосефины не было тутъ, но онъ испытывалъ, какъ всѣ влюбленные, особое чувство ко всему, до чего дотрагивалась любимая женщина.
Онъ не пожелалъ сорвать пучекъ полевыхъ цвѣтовъ, пышно раскинувшійся въ ногахъ могилы. Ему хотѣлось имѣть цвѣты, растущіе у головы, и онъ сорвалъ нѣсколько бѣлыхъ бутоновъ у самаго креста въ надеждѣ, что корни этого куста касаются можетъ быть лица покойной и сохраняютъ въ лепесткахъ что-нибудь отъ ея глазъ, и губъ.
Онъ вернулся домой подавленный, грустный; мысли его притупились, въ душѣ была смерть.
Но въ теплой атмосферѣ особняка любимая женщина снова вышла ему навстрѣчу. Она окружала его, улыбалась изъ рамъ, стояла на большихъ портретахъ. Реновалесу чудилось ея теплое дыханіе, какъ будто всѣ эти портреты дышали одновременно, наполняя домъ роемъ воспоминаній, витавшихъ, казалось, въ воздухѣ. Все окружающее напоминало здѣсь о ней; все было пропитано этимъ неуловимымъ ароматомъ прошлаго. Тамъ наверху, на зловѣщемъ холмѣ, осталась жалкая оболочка, бренное одѣяніе Хосефины. Это не могло вернуться никогда. Да и къ чему? Реновалесъ чувствовалъ жену вокругъ себя. To, что осталось отъ нея въ мірѣ, сохранялось въ этомъ домѣ, какъ остается сильный запахъ въ надрѣзанномъ и брошенномъ яблокѣ… Впрочемъ, нѣтъ, и не въ домѣ. Покойная жила въ немъ, онъ носилъ и чувствовадъ ее въ себѣ, точно блуждающую душу изъ легенды, вселившуюся въ чужое тѣло и борящуюся за мѣсто съ душою, которой принадлежитъ земная оболочка. Недаромъ прожилъ онъ съ женою столько лѣтъ вмѣстѣ, связанный съ нею сперва любовью, потомъ привычкою. Втеченіе полужизни они тѣсно соприкасались тѣлами во время сна съ ногъ до головы, въ безсознательномъ состояніи, обмѣниваясь черезъ открытыя поры теплотою, которая отдѣляется отъ тѣла въ часы близости и напоминаетъ дыханіе души. Покойная жена унесла съ собою въ могилу часть жизни художника. Въ останкахъ ея, гнившихъ на пустынномъ кладбищѣ, было кое-что отъ мужа; а онъ въ свою очередь чувствовалъ, что что-то странное и таинственное приковываетъ его къ воспоминаніямъ о женѣ и заставляетъ его постоянно томиться тоскою и желаніемъ этого тѣла, которое было прежде дополненіемъ къ его тѣлу и исчезло теиерь въ пустотѣ небытія.