Но смѣхъ Кончи, нервный, жестокій, нахальный прервалъ рѣчь художника. Она развеселилась при мысли, что мужъ ея служилъ предлогомъ для этого разрыва. Мужъ ея!.. И она закатывалась искреннимъ смѣхомъ, въ которомъ отражалось все ничтожество графа, полное отсутствіе уваженія къ нему со стороны жены, привычка устраивать свою жизнь соотвѣтственно своимъ капризамъ, совершенно не считаясь съ мнѣніями или мыслями этого человѣка. Мужъ не существовалъ для нея; она никогда не боялась его, никогда не думала о томъ, что онъ можетъ служить ей въ чемъ-либо помѣхою. А теперь любовникъ заговорилъ вдругъ о мужѣ, выдвинувъ его въ качествѣ оправданія для своего отступленія.
– Мой мужъ! – повторяла она, заливаясь жестокимъ смѣхомъ. – Бѣдняжка! Оставь его въ покоѣ; ему нѣтъ никакого дѣла до насъ съ тобою… He лги, не будь трусомъ. Говори же; твои мысли заняты чѣмъ-то инымъ. Я не знаю, чѣмъ именно, но чую, вижу что-то. О, если ты любишь другую!.. Если ты любишь другую!
Но глухая угроза замерла на ея губахъ. Ей достаточно было взглянуть на друга, чтобы убѣдиться въ несправедливости своихъ подозрѣній. Внѣшность его не говорила о любви; отъ него вѣяло полнымъ спокойствіемъ отдыхающаго человѣка безо всякихъ вожделѣній. To, что побуждало его отталкивать ее отъ себя, было либо прихотью его воображенія, либо нарушеннымъ равновѣсіемъ духовныхъ силъ. Эта увѣренность оживила графиню; она забыла свой гнѣвъ и заговорила нѣжнымъ тономъ, и въ горячихъ ласкахъ ея чувствовалась не только любовница, но и мать.
Вскорѣ она прижалась къ Реновалесу, обняла его за шею и съ наслажденіемъ запустила пальцы въ его густые, всклокоченные волосы.
Она не отличалась гордостью. Мужчины обожали ее, но она принадлежала душою и тѣломъ своему художнику, этому неблагодарному, который такъ лѣниво отвѣчалъ на ея любовь и причинялъ ей кучу непріятностей… Порывы нѣжности побуждали ее цѣловать его въ лобъ съ чистымъ и великодушнымъ бидомъ. Бѣдненькій! Онъ такъ много работалъ! Всѣ его напасти происходили отъ усталости, переутомленія, чрезмѣрной работы. Онъ долженъ былъ бросить кисти, жить спокойно, крѣпко любить ее, быть счастливымъ съ нею, давать отдыхъ своему уму; тогда разгладились бы морщины на его бѣдномъ лбу, подъ которымъ, точно за завѣсою, постоянной происходилъ мятежъ въ невидимомъ мірѣ.
– Дай мнѣ поцѣловать тебя еще разъ въ твой красивый лобъ, чтобы умолкли и уснули духи, которые живутъ подъ нимъ и не даютъ тебѣ покоя.
И она снова цѣловала красивый лобъ, съ наслажденіемъ прижимаясь губами къ бороздамъ и выпуклостямъ этой неровной поверхности, напоминающей вулканическую почву.
Долго звучалъ въ тихой мастерской ея ласковый слащавый голосъ, похожій на дѣтскій лепетъ. Она ревновала его къ живописи, жестокой дамѣ, требовательной и антипатичной, которая сводила, повидимому, ея бѣднаго мальчика съ ума. Дождется знаменитый маэстро того, что въ одинъ прекрасный день она явится въ масгерскую и подожжетъ ее со всѣми картинами. Графиня старалась привлечь его къ себѣ, усадить на колѣни и убаюкать, какъ ребенка.
– Ну-ка, донъ Маріанито. Посмѣйтесь немножко, потѣшьте свою Кончиту. Ну, посмѣйтесь же, гадкій!.. Смѣйся, или я побью тебя!
Онъ исполнилъ ея желаніе, но смѣхъ его звучалъ неестественно; онъ старался вырваться изъ ея рукъ, такъ какъ дѣтскія шутки графини, доставлявшія ему прежде большое удовольствіе, утомляли его теперь. Ея руки, ея губы, теплота ея тѣла, соприкасавшагося съ нимъ, оставляли его теперь равнодушнымъ и нисколько не возбуждали его. И онъ любилъ прежде эту женщину! И ради нея совершилъ онъ жестокое и непоправимое преступленіе, которое навѣки наложило на него тяжелое бремя угрызеній совѣсти!.. Какіе неожиданные сюрпризы подноситъ часто жизнь!
Холодность художника передалась въ концѣ концовъ и графинѣ. Она очнулась, казалось, отъ своего добровольнаго сна, отодвинулась отъ любовника и пристально поглядѣла на него властными глазами, въ которыхъ снова засверкала искра гордости.
– Скажи, что любишь меня! Скажи сейчасъ-же! Мнѣ нужно это!