При появленіи ея художникъ толкнулъ друга локтемъ. Онъ не рѣшался заговорить, тревожно ожидая мнѣнія старика и слѣдя однимъ глазомъ за выраженівмъ его лица.
Другъ оказался великодушнымъ.
– Да… нѣкоторое сходство есть. Глазами… фигурою… манерами она напоминаетъ Хосефину; она даже очень похожа… Но что за обезьяньи гримасы она строитъ! Какія гадкія слова!.. Нѣтъ, это уничтожаетъ всякое сходство между ними.
И, словно его раздражало это сходство между милой покойницею и этою безголосою и противною дѣвченкою, Котонеръ насмѣшливо повторялъ всѣ циничныя выраженія, которыми оканчивались куплеты.
– Прелестно!.. Очаровательно!..
Но Реновалесъ оставался глухъ къ этой ироніи. He отрывая глазъ отъ «Фреголины», онъ продолжалъ толкать друга локтемъ и шептать:
– Это она, не правда ли?.. Совсѣмъ она; такая же фигура… Кромѣ того, Пепе, у этой женщины, видно, есть талантъ… и грація.
Но Котонеръ насмѣшливо качалъ головою. Конечно. И видя, что по окончаніи номера Маріано собирается остаться еще на второе представленіе и не встаетъ съ кресла, онъ рѣшилъ было распрощаться съ нимъ, но въ концѣ концовъ остался и поудобнѣе усѣлся въ креслѣ, съ намѣреніемъ подремать подъ музыку и говоръ публики.
Нетерпѣливое прикосновеніе маэстро вывело его изъ пріятныхъ мечтаній. «Пепе… Пепе». Тотъ повернулъ голову и сердито открылъ глаза. «Чего тебѣ?» На лицѣ Реновалеса появилась хитрая, медовая улыбка. Очевидно, маэстро собирался поднести ему какой-нибудь сюрпризъ въ сладкой оболочкѣ.
– Мнѣ пришло въ голову, что мы могли-бы зайти на минутку за кулисы и посмотрѣть ее вблизи…
Другъ отвѣтилъ ему съ искреннимъ негодованіемъ. Маріано воображалъ себя, повидимому, молодымъ человѣкомъ и не отдавалъ себѣ отчета въ своей внѣшности. Эта госпожа подниметъ ихъ на смѣхъ и разыграетъ роль цѣломудренной Сусанны, къ которой пристаютъ два старика… Реновалесъ замолчалъ, но вскорѣ опять заставилъ друга очнуться отъ дремоты.
– Ты могъ бы пойти одинъ, Пепе. Ты опытнѣе и смѣлѣе меня въ такихъ вещахъ. Ты можешь сказать ей, что я желаю написать съ нея портретъ. Понимаешь ли, портретъ за моею подписью!..
Котонеръ расхохотался надъ наивностью человѣка, дававшаго ему такое порученіе.
– Спасибо, сеньоръ. Я очень польщенъ вашимъ довѣріемъ, но не пойду за кулисы… Экій дуракъ!.. Да неужели ты серьезно воображаешь, что эта дѣвчонка знаетъ, кто такое Реновалесъ, или слышала когда-нибудь твое имя?
Маэстро изумился съ дѣтскимъ простодушіемъ.
– Голубчикъ, но вѣдь имя мое… не разъ повторялось въ газетахъ… а мои портреты… Скажи лучше прямо, что не желаешь итти.
И онъ замолчалъ, обидѣвшись на друга за отказъ и за предположеніе, что слава его не долетѣла до этого уголка. Друзья часто бываютъ глубоко несправедливы и выказываютъ неожиданное презрѣніе.
По окончаніи спектакля маэстро почувствовалъ потребность сдѣлать что-нибудь, не уйти безъ того, чтобы послать «Красавицѣ Фреголинѣ» какого-нибудь доказательства своего поклоненія. Онъ купилъ у цвѣточницы прелестную корзину, которую та собиралась унести домой, огорчившись, что торговля идетъ плохо въ этотъ вечеръ, и попросилъ немедленно отнести ее сеньоритѣ… «Фреголинѣ».
– Хорошо, Пепитѣ, – сказала женщина фамильярнымъ тономъ, точно та была ея близкою знакомою.
– И скажите ей, что это отъ сеньора Реновалеса… отъ художника Реновалеса.
Женщина покачала головою, повторяя имя. Хорошо, отъ Реновалеса. Она произнесла это имя совершенно равнодушно, какъ любое другое, и безъ малѣйшаго удивленія приняла отъ художника пять дуро на чай.
– Пять дуро! Дуракъ! – пробормоталъ Котонеръ, потерявъ всякое уваженіе къ маэстро.
Котонеръ не давалъ больше другу увлекать себя въ театръ. Тщетно разсказывалъ ему въ восторженномъ тонѣ Реновалесъ ежедневно про эту женщину, подробно распространяясь о перемѣнахъ въ ней въ зависимости отъ туалета. To она появлялась въ свѣтло-розовомъ платьѣ, очень похожимъ на одно платье, висѣвшее въ шкафу его особняка, то – въ огромной шляпѣ съ цвѣтами и вишнями, слегка напоминавшей маленькую соломенную шляпку, которая хранилась среди старыхъ вещей покойной. О, какъ ясно помнилъ онъ бѣдную Хосефину! И каждый вечеръ воспоминанія еще разжигались въ немъ видомъ этой женщины.
Въ виду нежеланія Котонера сопровождать его по вечерамъ, Реновалесъ ходилъ въ театръ смотрѣть на «Красавицу» вмѣстѣ съ нѣсколькими молодыми людьми изъ его непочтительной свиты. Эти ребята говорили о дивѣ съ почтительнымъ презрѣніемъ, какъ лиса въ баснѣ глядѣла на недоступный виноградъ, утѣшая себя тѣмъ, что онъ кислый. Они расхваливали ея красоту, которою любовались на разстояніи, и называли ее лилейною, святою красотою грѣха. Эта женщина была недоступна имъ; она вся сверкала драгоцѣнностями и, судя по слухамъ, имѣла могущественныхъ покровителей изъ среды молодхъ людей во фракахъ, являвшихся въ ложи къ послѣднему дѣйствію и ожидавшихъ ее у выхода, чтобы ѣхать вмѣстѣ ужинать.