Кромѣ того онъ не могъ достаточно нахвалиться ея материнскимъ самоотреченіемъ. Утраченное здоровье перешло черезъ ея молоко къ Милитѣ, привлекавшей своимъ крѣпкимъ сложеніемъ и яркимъ румянцемъ всеобщее вниманіе. Жадность этого сильнаго и мощнаго созданія въ грудномъ возрастѣ истощила организмъ молодой матери.
Когда художникъ разбогатѣлъ и устроилъ семью въ новомъ особнякѣ, онъ былъ преисполненъ наилучшихъ надеждъ и увѣренъ, что Хосефина воскреснетъ теперь. Врачи утверждали, что перемѣна къ лучшему должна наступить очень быстро. Въ первый же день, когда мужъ съ женою обходили вдвоемъ комнаты и мастерскія новаго дома, съ удовольствіемъ разглядывая мебель и всѣ старинные и современные предметы роскоши, Реновалесъ обнялъ свою блѣдную куколку за талью и склонился къ ней, прикасаясь бородою къ ея лбу.
Все это богатство принадлежало ей – особнякъ съ роскошною обстановкою, деныи, оставшіяся у него, и тѣ, что онъ собирался еще заработать. Она была полною хозяйкою въ домѣ и могла тратить, сколько ей заблагоразсудится. Реновалесъ собирался работать изо всѣхъ силъ. Она могла теперь блистать роскошью, держать собственныхъ лошадей, возбуждать зависть прежнихъ подругъ, гордиться виднымъ положеніемъ жены знаменитаго художника, имѣя на то несравненно больше права, чѣмъ другія, получившія путемъ брака графскую корону… Довольна она теперь? Хосефина отвѣчала утвердительно, слабо покачивая головою, и даже встала на цыпочки, чтобы поцѣловать въ знакъ благодарности бородатаго мужа, баюкавшаго ее нѣжными словами. Но лицо ея было печально, а вялыми движеніями она напоминала поблекшій цвѣтокъ, какъ будто никакія радости на свѣтѣ не могли вывести ее изъ состоянія тяжелой грусти.
Черезъ нѣсколько дней, когда первое впечатлѣніе сгладилось, въ роскошномъ особнякѣ возобновились тѣ приаадки, что постоянно случались при прежнемъ образѣ жизни.
Реновалесъ заставалъ ее въ столовой, всю въ слезахъ, причемъ она никогда не могла объяснить причины ихъ. Когда онъ пытался обнять и приласкать ее, какъ ребенка, маленькая женщина сердилась, точно онъ наносилъ ей оскорленіе.
– Оставь меня! – кричала она, устремляя на него враждебный взглядъ. – He смѣй трогать меня. Уходи.
Иной разъ онъ искалъ ее по всему дому, тщетно спрашивая у Милиты, гдѣ мать. Привыкши къ ея постояннымъ припадкамъ, дѣвочка, со свойственнымъ всѣмъ здоровымъ дѣтямъ эгоизмомъ, не обращала на нихъ ни малѣйшаго вниманія и спокойно продолжала играть своими безчисленными куклами.
– He знаю, папочка, – отвѣчала она самымъ естественнымъ тономъ. – Навѣрно, плачетъ наверху.
И мужъ находилъ Хосефину гдѣ-нибудь въ углу въ верхнемъ этажѣ, либо въ спальнѣ у кровати, либо въ уборной. Она сидѣла на полу, подперевъ голову руками и устремивъ въ стѣну неподвижный взглядъ, словно видѣла тамъ что-то таинственное, скрытое ото всѣхъ остальныхъ. Она не плакала теперь; глаза ея были сухи и расширены отъ ужаса. Мужъ тщетно пытался развлечь ее. Она относилась къ нему холодно и равнодушно. Ласки мужа не трогали ея, какъ будто онъ былъ чужой, и между ними не существовало ничего, кромѣ полнѣйшаго равнодушія.
– Я хочу умереть, – говорила она серьезнымъ и глубокимъ тономъ. – Я никому не нужна. Мнѣ хочется отдохнуть.
Но эта зловѣщая покорность скоро переходила въ бурю. Реновалесъ никогда не могъ отдать себѣ отчета, какъ это начинается. Самаго незначительнаго слова его, движенія, даже молчанія бывало часто достаточно, чтобы вызвать бурю. Хосефина брала вызывающій тонъ, и слова ея рѣзали, какъ ножъ. Она осуждала мужа за все, что онъ дѣлалъ и чего не дѣлалъ, за самыя незначительныя привычки, за работу, а затѣмъ, удлиняя радіусъ своей критики и желая подчинить ей весь міръ, она выливала потокъ брани на важныхъ особъ, составлявшихъ кліентуру мужа и доставлявшихъ ему огромный заработокъ. Все это были скверные люди, достойные величайшаго презрѣнія. Почти всѣ они были отъявленными ворами. Мать-покойница разсказала ей не мало исторій про этотъ міръ. А дамскій элементъ Хосефина прекрасно знала и сама; почти всѣ молодыя дамы высшаго свѣта были ея подругами по школѣ. Онѣ выходили замужъ только, чтобы обманывать мужей. За каждой числилось не мало скандальныхъ исторій. Это были подлыя женщины, хуже тѣхъ, что промышляютъ по вечерамъ на улицѣ. Ихъ собственный особнякъ съ его великолѣпнымъ фасадомъ, лавровыми гирляндами и золотыми буквами былъ ничто иное, какъ публичный домъ. Настанетъ еще день, когда она явится въ мастерскую и выгонитъ всю эту грязную компанію на улицу. Пусть заказываютъ портреты другимъ художникамъ!