Графиня зачислила художника въ свою свиту, обижаясь, кагда онъ не являлся натея jonr fixe\'ы. Какъ онъ неблагодаренъ къ такой искренней почитательницѣ, какъ она! Графинѣ было очень пріятно представлять его подругам#ъ, словно новую брошку. «Художникъ Реновалесъ – знаменитый маэстро».
На одномъ изъ этихъ jonr fixe\'овъ графъ обратился къ художнику съ важнымъ видомъ человѣка, обремененнаго мірскими гючестями:
– Конча желаетъ, чтобы вы написали ея портретъ, и я, какъ всегда, хочу, чтобы желаніе ея было исполнено. Назначьте сами, когда можете начать сеансы. Она боится обращаться къ вамъ лично и просила меня сдѣлать это. Я знаю цѣну, которую вы берете за портреты. Только постарайтесь пожалуйста… чтобы она осталась довольна.
И замѣтивъ сдержанное отношеніе Реновалеса, оскорбленнаго такою грансеньорскою щедростью, графъ добавилъ въ видѣ дальнѣйшей милости:
– Если у васъ хорошо выйдетъ портретъ Кончи, то послѣ вы напишете и мой. Я жду только японскаго ордена Большой Хризантемы. Въ министерствѣ иностранныхъ дѣлъ мнѣ сказали, что грамота придетъ на этихъ дняхъ.
Реновалесъ принялся за портретъ графини. Работа затянулась по винѣ этой легкомысленной дамы, являвшейся постоянно слишкомъ поздно подъ предлогомъ множества занятій. Очень часто художникъ не бралъ кисти въ руки, потому что они болтали весь сеансъ. Иной разъ маэстро молча слушалъ, а она молола языкомъ безъ умолку, насмѣхаясь надъ знакомыми дамами и разсказывая о ихъ недостаткахъ, интимныхъ привычкахъ, или секретной любви; она говорила съ наслажденіемъ, какъ будто всѣ женщины были ея врагами. Но иногда она останавливалась вдругъ посреди подобнаго повѣствованія и говорила съ цѣломудреннымъ жестомъ и ироніей въ голосѣ:
– Но я, навѣрно, шокирую васъ своими разсказами, Маріано! Вы, вѣдь, такой хорошій мужъ и отецъ семейства, такой добродѣтельный господинъ!..
У Реновалеса являлось тогда бѣшеное желаніе задушить ее. Она смѣла насмѣхаться, видя въ немъ какого-то особеннаго человѣка, что-то въ родѣ монаха. Желая сдѣлать ей больно и отплатить хорошенько за насмѣшки, онъ рѣзко выпалилъ однажды въ отвѣтъ на ея безжалостныя слова:
– Но про васъ тоже говорятъ разныя вещи, Конча, Говорятъ… кое-что очень нелестное для графа.
Онъ ожидалъ вспышки возмущенія или бурнаго протеста, но отвѣтомъ ему послужилъ веселый, искренній смѣхъ, огласившій всю мастерскую и долго не унимавшійся. Затѣмъ графиня впала въ меланхолію, изобразивъ «непонятую женщину». Она была очень несчастна. Ему она могла открыть свою душу, потому что онъ былъ искреннимъ другомъ. Она вышла замужъ совсѣмъ дѣвочкой, это было роковою ошибкою. Въ мірѣ было кое-что получше, чѣмъ блескъ богатства и роскоши и графская корона, взволновавшая ея молодую голову.
– Мы имѣемъ право хоть на маленькую. долю любви, а если не любви, такъ по крайней мѣрѣ радостей. Какъ вы полагаете, Маріано?
Конечно онъ согласенъ съ нею! И маэстро произнесъ это такимъ тономъ, глядя на Кончу такими пылкими глазами, что она расхохоталась надъ его наивностью и погрозила пальцемъ.
– Смотрите, маэстро. Хосефина – моя подруга, и, если вы позволите себѣ что-нибудь, я все разскажу ей.
Реновалеса оскорбляла эта перемѣнчивость въ ней. Конча напоминала ему птицу, безпокойную, вѣчно порхающую и капризную, которая то подсаживалась къ нему, сообщая ему теплоту пріятной близости, то улетала далеко, задѣвая его крыльями насмѣшки.
Иной разъ графиня обращалась съ нимъ дерзко и оскорбляла художника съ первыхъ же словъ, какъ случилось и въ этотъ день.
Они долго сидѣли молча; онъ работалъ съ разсѣяннымъ видомъ, а она слѣдила за его кистью, удобно усѣвшись въ креслѣ и наслаждаясь пріятною неподвижностью.
Но графиня де Альберка была неспособна долго молчать. Она постепенно разболталась, по обыкновенію, не обращая вниманія на угрюмость художника и болтая изъ потребности оживить своимъ смѣхомъ и говоромъ монастырскую тишину мастерской.
Маэстро выслушалъ отчетъ о ея трудахъ въ качествѣ предсѣдательницы «Женской Лиги» и о ея великихъ планахъ для святого дѣла эманципаціи женскаго пола. Попутно, побуждаемая страстью поднимать на смѣхъ всѣхъ женщинъ, она изображала въ каррикатурномъ видѣ своихъ сотрудницъ въ великомъ дѣлѣ: никому неизвѣстныхъ писательницъ, учительницъ, озлобленныхъ своимъ уродствомъ художницъ, писавшихъ только цвѣты и голубковъ; все это были бѣдныя женщины въ старомодныхъ платьяхъ, висѣвшихъ на нихъ, словно на жерди, и въ самыхъ экстравагантныхъ шляпахъ. Эта женская богема, возмущавшаяся своею судьбою, гордилась тѣмъ, что Конча предсѣдательствуетъ въ Обществѣ, и выпаливала черезъ каждыя два слова звонкій титулъ «графиня», льстя себѣ самой дружбою съ такою высокопоставленною особою. Графиня де Альберка искренно хохотала надъ своею свитою почитательницъ съ ихъ оригинальностями и причудами.