Маріано не слушалъ ея. Онъ склонился и взялъ ея руку; рука была холодна и безжизненна, словно не чувствовала его пожатія. Онъ поцѣловалъ эту руку во вназапномъ порывѣ страсти и еле удержался отъ желанія укусить ее.
Графиня очнулась отъ забытья и встала съ гордымъ, оскорбленнымъ видомъ.
– Это ребячество, Маріано. Вы злоупотребляете моимъ довѣріемъ.
Но она сейчасъ же расхохоталась жесіокимъ смѣхомъ, словно почувствовала состраданіе къ бѣдному смущенному Маріано.
– Отпускаю вамъ это прегрѣшеніе, маэстро. Поцѣлуй руки ничего не означаетъ. Это обычное дѣло. Многіе цѣлуютъ мнѣ руку.
Равнодушіе ея было жестокимъ наказаніемъ для художника, который видѣлъ въ этомъ поцѣлуѣ первый шагъ къ завоеванію графини.
Конча продолжала искать въ темнотѣ выключатель, повторяя раздраженнымъ голосомъ:
– Зажгите свѣтъ! Но гдѣ же тутъ зажигается?
Въ комнатѣ вдругъ стало свѣтло, несмотря на то, что Маріано не пошевелился, и графиня не нашла выключателя. На потолкѣ мастерской засіяли три электрическихъ лампы, и освѣтились золоченыя рамы, блестящіе ковры, сверкающее оружіе, роскошная мебель и яркія краски картинъ.
Неожиданный, яркій свѣтъ ослѣпилъ обоихъ.
– Здравствуй! – произнесъ у двери чейто слащавый голосъ.
– Хосефина!
Графиня подбѣжала къ подругѣ, обняла ее порывисто и поцѣловала въ худыя щеки съ нездоровымъ румянцемъ.
– Чго это вы сидѣли въ темнотѣ? – продолжала Хосефина съ улыбкою, которую Реновалесь хорошо зналъ.
Конча застрекотала, какъ сорока. Знаменитый маэстро не пожелалъ зажигать свѣтъ; ему нравился полумракъ. Причуда художника! Они много разговаривали о милой Хосефинѣ, пока приходилось ждать кареты. Графиня говорила это, цѣлуя маленькую женщину, откидываясь назадъ, чтобы получше разглядѣть ее, и напыщенно повторяя:
– Но какъ ты авантажна сегодня! Ты выглядишь лучше, чѣмъ три дня тому назадъ.
Хосефина не переставала улыбаться. Большое спасибо… Карета ждетъ у подъѣзда. Лакей доложилъ ей объ этомъ, когда она спускалась внизъ, услышавъ звуки піанино.
Графиня заторопилась. Она вспомнила вдругъ о цѣломъ рядѣ неотложныхъ дѣлъ, перечислила кучу лицъ, ждавшихъ ее дома. Хосефина помогла ей одѣть шляпу и вуаль. Графиня ухитрилась поцѣловать при этомъ подругу еще нѣсколько разъ на прощанье.
– Прощай, ma chère. Прощай, mignomie. Помнишь школьное время? Ахъ, какъ мы были счастливы тогда!.. Прощайте, mattre.
Она остановилась еще у двери, чтобы поцѣловать Хосефину въ послѣдній разъ.
И въ видѣ заключенія, передъ тѣмъ, какъ удалиться, она воскликнула жалобнымъ тономъ жертвы, которая ищетъ состраданія:
– Я завидую тебѣ, chêrie. Ты по крайней мѣрѣ счастлива. Мужъ обожаетъ тебя… Маэстро, берегите ее; вы должны холить ее, чтобы она поправилась и окрѣпла. Берегите ее, или мы съ вами поссоримся.
VI
Реновалесъ кончилъ читать вечернія газеты въ постели, какъ онъ дѣлалъ обыкновенно, и взглянулъ на жену передъ тѣмъ, какъ погасить свѣтъ.
Хосефина не спала. Глаза ея были непомѣрно широко открыты и глядѣли на него упорно и враждебно, а прядки жидкихъ волосъ печально лежали на лбу, выбившись изъ подъ ночного чепчика.
– Ты не спишь? – спросилъ художникъ ласковымъ тономъ, въ которомъ звучало нѣкоторое безпокойство.
– Нѣтъ.
И послѣ этого односложнаго, рѣзкаго отвѣта Хосефина повернулась въ постели спиною къ мужу.
Реновалесъ не смыкалъ глазъ въ темнотѣ. Его мучилъ страхъ передъ этимъ тѣломъ, скрытымъ подъ одною простынею съ нимъ; оно лежало очень близко, но избѣгало всякаго соприкосновеніясъ нимъ, съежившись отъ явнаго отвращенія.
Бѣдняжка! Добрякъ Реновалесъ почувствовалъ угрызенія совѣсти. Она пробудилась въ немъ, словно хищный звѣрь, съ неумолимою силою и жестокостью, мучая его глубокимъ презрѣніемъ къ самому себѣ. Его сегодняшніе успѣхи у графини ровно ничего не стоили; это былъ лишь моментъ забвенія и слабости съ ея стороны. Графиня, навѣрно, забыла о немъ, а онъ твердо рѣшился не повторять своего преступленія.
Это было дѣйствительно недурно для отца семейства и человѣка зрѣлаго возраста! Какъ могъ онъ компрометировать себя любовными похожденіями, мечтать въ пріятномъ полумракѣ, цѣловать бѣлую руку, съ видомъ страстнаго трубадура! Боже мой, какъ посмѣялись бы друзья, увидя его въ такомъ положеніи!.. Надо было непремѣнно отдѣлаться отъ этого романтизма, который нападалъ на него по временамъ. Каждый человѣкъ долженъ идти по своему пути, подчиняясь судьбѣ, которая выпадаетъ ему на долю. Онъ былъ рожденъ для добродѣтельной жизни и долженъ былъ довольствоваться сравнительнымъ спокойствіемъ своего домашняго очага, находя въ рѣдкихъ радостныхъ минутахъ утѣшеніе отъ нравственныхъ страданій, причиняемыхъ ему болѣзнью жены. Онъ собирался довольствоваться впредь духовными радостями, упиваясь лишь мысленнымъ созерцаніемъ красоты на роскошныхъ банкетахъ, даваемыхъ ему игрою воображенія.