Онъ твердо рѣшилъ хранить супружескую вѣрность въ физическомъ отношеніи, несмотря на то, что это было равносильно вѣчнымъ лишеніямъ. Угрызенія совѣсти заставляли его видѣть въ минутной слабости цѣлое преступленіе и побуждали подвигаться въ постели поближе къ подругѣ жизни, какъ бы ища нѣмое прощеніе въ тепломъ соприкосновеніи съ ея тѣломъ.
Тѣло Хосефины, горѣвшее въ лихорадкѣ, отодвинулось, почувствовавъ его близость, точно моллюски, которые съеживаются и прячутся при малѣйшемъ прикосновеніи. Хосефина не спала; дыханія ея не было слышно. Она была, казалось, мертва, но Реновалесъ догадывался, что глаза ея открыты и брови нахмурены, и имъ овладѣлъ страхъ, словно онъ чувствовалъ опасность въ глубинѣ окутывавшаго ихъ мрака.
Реновалесъ тоже лежалъ теперь неподвижно, избѣгая соприкосновенія съ тѣломъ, которое безмолвно отталкивало его. Искреннее раскаяніе давало ему нѣкоторое утѣшеніе. Онъ твердо рѣшилъ никогда больше не забывать своего долга передъ женою и дочерью и не рисковать репутаціею серьезнаго, почтеннаго человѣка.
Онъ отказывался навсегда отъ дерзкихъ стремленій молодости и отъ жажды наслажденій. Судьба его была рѣшена, и онъ долженъ былъ остаться такимъ, какъ былъ до сихъ поръ, т. е. писать портреты и все, что ему будутъ заказывать, зарабатывать деныи, поддѣлывать свое искусство подъ требованія капризной женщины, ради ея спокойстія, и смѣяться надъ тѣмъ призракомъ, который тщеславіе людское называетъ славою. Слава! Это была лоттерея, гдѣ всѣ шансы на выигрышъ были связаны вкусами будущихъ поколѣній; но кто могъ опредѣлить заранѣе художественные вкусы и склонности будущихъ людей? Они будутъ можетъ-быть высоко цѣнить то, что онъ дѣлалъ теперь съ отвращеніемъ, и презрительно смѣяться надъ тѣмъ, къ чему онъ такъ стремился. Самое важное было жить спокойно и какъ можно дольше въ мирѣ и довольствѣ. Дочь выйдетъ замужъ. Можетъ-быть зятемъ его будетъ любимый ученикъ, этотъ Сольдевилья, такой скромный и вѣжливый, безумно влюбленный въ строптивую Милиту. А если не Сольдевилья, то Лопесъ де-Соса, ярый спортсменъ, влюбленный въ свои автомобили. Хосефина предпочитала послѣдняго за то, что онъ не обнаруживалъ ни какихъ художественныхъ талантовъ и не собирался посвятить себь живописи. Самъ Реновалесъ тихо состарится, борода его посѣдѣетъ, какъ у Вѣчнаго Отца, пойдутъ внуки, Хосефина воскреснетъ въ атмосферѣ ласковой заботливости, которою онъ окружитъ ее, и освободится отъ своихь нервовъ, достигнувъ того возраста, когда разстройства женскаго организма перестаютъ дѣйствовать на нервы и настроеніе.
Эта картина патріархальнаго счастья льстила самолюбію художника. Онъ умеръ бы, не отвѣдавъ пріятныхъ жизненныхъ плодовь, но зато со спокойною душою, не вкусивъ и великихъ страстей.
Подъ впечатлѣніемъ этихъ пріятныхъ иллюзій, художникъ сладко задремалъ. Онъ видѣлъ себя старикомъ съ розовыми морщинами и сѣдыми волосами, подлѣ него стояла милая, здоровая, живая старушка съ аккуратно причесанными, бѣлоснѣжными волосами, а вокругъ нихъ прыгали и играли внуки, цѣлая толпа ребятъ; одни вытирали носы, другіе валялись по полу, животомъ кверху, словно котята; старшіе съ карандашемъ въ рукахъ, рисовали каррикатуры на стараго дѣдушку и бабушку, и всѣ нѣжно кричали хоромъ: – Милый дѣдушка! Дорогая бабушка!
Реновалесъ засыпалъ, и картина эта постепенно затуманивалась. Фигуры уже исчезли, а ласковые возгласы звучали все слабѣе и слабѣе.
Но вдругъ они снова стали громче и ближе, только теперь они звучали жалобно и болѣзненно, словно стоны животнаго, которое чувствуетъ въ горлѣ ножъ человѣка.
Художникъ испугался этихъ стоновъ и вообразилъ, что какое-то ужасное животное, ночное чудовище ворочается подлѣ него, не то хватая его щупальцами, не то толкая костлявыми лапами.
Реновалесъ проснулся. He очнувшись еще вполнѣ, онъ задрожалъ всѣмъ тѣломъ отъ страха и удивленія. Невидимое чудовище лежало подлѣ него, въ смертельной агоніи, раня его острыми конечностями своего тѣла. Хриплый ревъ его рѣзалъ тишину.