– Мы съ тобою были не такіе. Правда, Пепе? – говорилъ Реновалесъ, весело подмигивая другу. – Мы въ юности меньше заботились о своей внѣшности, но давали больше удовлетворенія физическимъ потребностямъ. Мы не были такъ чисты тѣломъ, но душа наша стремилась не къ моторамъ и къ первымъ призамъ, а къ возвышеннымъ идеаламъ.
Онъ снова заговаривалъ о молодомъ франтѣ, пытавшемся втереться въ его семью, и насмѣхался надъ его направленіемъ.
– Если Милита отдастъ ему предпочтеніе, я не буду препятствовать этому браку. Главное тутъ, чтобы, молодые жили въ согласіи. Онъ – славный малый и пойдетъ подъ вѣнецъ чуть ли не цѣломудреннымъ. Но боюсь какъ бы онъ не сталъ увлекаться послѣ медоваго мѣсяца снова своимъ спортомъ; бѣдная Милита приревнуетъ его тогда къ этимъ увлеченіямъ, которыя поглотятъ, кстати сказать, добрую часть ея состоянія.
Иной разъ, несмотря на то, что свѣтъ былъ еще хорошъ для работы, Реновалесъ отпускалъ натурщика, если таковой имѣлся на лицо, бросалъ кисть и выходилъ изъ мастерской, возвращаясь скоро въ пальто и шляпѣ.
– Пепе, пойдемъ, прогуляемся.
Котонеръ прекрасно зналъ, куда вели эти прогулки.
Они шли вдоль рѣшетки парка Ретиро, спуспускались по улицѣ де Алькалй, медленно лавируя между группами гуляющихъ, изъ которыхъ нѣкоторые оборачивались и указывали собесѣдникамъ на маэстро. «Тотъ, что повыше, это художникъ Реновалесъ». Вскорѣ Маріано съ нетерпѣніемъ ускорялъ шаги и переставалъ разговаривать; Котонеръ угрюмо слѣдовалъ за нимъ, мурлыкая сквозь зубы. Подходя къ площади, старый художникъ зналъ, что они сейчасъ разстанутся.
– До завтра, Пепе, мнѣ въ эту сторону. Мнѣ надо повидать графиню.
Однажды онъ не ограничился этимъ краткимъ объясненіемъ. Отойдя на нѣсколько шаговъ, онъ вернулся къ товарищу и произнесъ съ нѣкоторымъ колебаніемъ:
– Послушай-ка: если Хосефина спроситъ, куда я хожу, не говори ей ничего… Я знаю, что ты и самъ не болтаешь лишняго, но она постоянно на сторожѣ. Я говорю тебѣ это, чтобы избѣжать объясненій съ нею. Она и Конча не терпятъ другъ друга… Бабье дѣло!
II
Въ началѣ весны, когда весь Мадридъ искренно повѣрилъ уже въ прочность хорошей погоды, и нетерпѣливые люди вынули изъ картонокъ свои лѣтнія шляпы, зима вернулась самымъ неожиданнымъ и измѣнническимъ образомъ. Небо затянулось облаками, и толстая пелена снѣга покрыла землю, потрескавшуюся отъ солнечнаго тепла, и сады, гдѣ распускались уже весеннія почки и первые цвѣты.
Каминъ снова запылалъ въ гостиной графини де-Альберка, привлекая своею пріятною теплотою всѣхъ гостей, являвшихся къ «знаменитой графинѣ» въ тѣ вечера, когда она была дома, никуда не выѣзжая и нигдѣ не предсѣдательствуя.
Однажды вечеромъ Реновалесъ съ восторгомъ отозвался о чудной картинѣ, которую представляли сады Монклоа. Онъ только что побывалъ тамъ и полюбовался роскошнымъ зрѣлищемъ. Лѣсъ былъ окутанъ бѣлою пеленою и погруженъ въ зимнее безмолвіе въ то время, какъ сѣмена готовились уже пустить ростки. Жаль только что фотографы-любители такъ наводнили лѣсъ, что портили повсюду чистоту снѣга своими штативами.
Графиня воспылала дѣтскимъ любопытствомъ. Ей хотѣлось посмотрѣть это; она рѣшила отправиться туда на слѣдующійже день. Тщегно пытались друзья отговорить ее отъ этой поѣздки, предупреждая о неустойчивости погоды. Слѣдующій день могъ быть солнечнымъ и теплымъ, и снѣгъ того гляди растаетъ. Эти рѣзкія перемѣны погоды дѣлали мадридскій климатъ предательскимъ.