Графиня жаловалась на его отсутствіе въ ласковыхъ, дружескихъ выраженіяхъ. Ей надо было непремѣнно повидать его и многое сказать ему. Это было настоящее любовное письмо, которое художникъ поспѣшно спряталъ, боясь, какъ-бы оно не возбудило въ домашнихъ подозрѣнія относительно того, чего еще не было.
Реновалесъ былъ возмущенъ.
– Я пойду къ ней, – говорилъ онъ, ходя взадъ и виередъ по мастерской: – но только для того, чтобы высказать ей въ двухъ словахъ всю правду и положить дѣлу конецъ. Если она воображаетъ, что можетъ играть мною, то очень ошибается. Она не знаетъ того, что я умѣю быть каменнымъ, когда хочу.
Бѣдный маэстро! Въ то время, какъ онъ рѣшался твердо выполнить свое намѣреніе и выдержать характеръ, тихій голосъ нашептывалъ ему пріятные совѣты:
– Ступай скорѣе. Пользуйся временемъ. Она, можеть быть, раскаялась и ждетъ тебя. Она будетъ твоею.
И художникъ помчался возбужденно въ домъ графини. Но онъ ничего не добился. Она высказала ласково-печальнымъ тономъ сожалѣніе, что не видѣла его такъ долго. Она вѣдь, такъ любитъ его! Потребность видѣть его не давала ей покоя, тѣмъ болѣе, что она боялась, не дуется-ли онъ на нее послѣ поѣздки. Они провели около двухъ часовъ въ ея личномъ кабинетѣ, пока не начали собираться старые друзья графини – ея безмолвные почитатели. Позже всѣхъ явился Монтеверде со спокойномъ видомъ человѣка, которому нечего бояться.
Художникъ ушелъ отъ графини, удостоившись лишь два раза поцѣловать ей руку. Дальше этого законнаго поцѣлуя графиня упорно не пускала его. Каждый разъ, какъ онъ пытался пробраться выше по рукѣ, красавица удерживала его повелительнымъ жестомъ.
– Перестаньте, маэстро, или я разсержусь и не буду больше принимать васъ наединѣ. He нарушайте же уговора!
Реновалесъ протестовалъ. Никакого уговора не было. Но Конча мигомъ успокаивала его, спрашивая про Милиту, расхваливая ея красоту, справляясь о здоровьѣ бѣдной Хосефины, такой доброй и милой, и обѣщая скоро навѣстить ее. Маэстро смущался, чувствуя угрызенія совѣсти и не рѣшаясь приставать вновь, пока тяжелое впечатлѣніе не сглаживалось.
Онъ сталъ бывать у графини по прежнему, испытывая потребность часто видѣться съ нею. Онъ привыкъ выслушивать изъ ея устъ непомѣрныя похвалы своей художественной дѣятельности.
Иной разъ въ немъ пробуждался пылкій, независимый характеръ прежнихъ временъ, и у него являлось желаніе разорвать эти постыдныя цѣпи. Эта женщина точно околдовала его. Она вызывала его къ себѣ изъ-за малѣйшаго пустяка, наслаждаясь, повидимому, его страданіями и играя имъ какъ куклой. Она говорила съ невозмутимымъ цинизмомъ о своей любви къ Монтеверде, какъ будто тотъ былъ ея законнымъ супругомъ. Она испытывала потребность разсказывать кому-нибудь подробности своей интимной жизни, какъ властное чувство откровенности побуждаетъ преступниковъ сознаваться въ преступленіяхъ. Она посвящала маэстро постепенно въ тайны своей любви и разсказывала, не краснѣя, мельчайшія подробности свиданій, которыя происходили часто у нея-же въ домѣ. Она и докторъ пользовались слѣпотою графа, который былъ совсѣмъ подавленъ неудачею съ Золотымъ Руномъ, и испытывали нездоровое наслажденіе отъ страха быть застигнутыми.
– Вамъ я все говорю, Маріано. He понимаю, что это дѣлается со мною въ вашемъ присутствіи. Я люблю васъ, какъ брата. Нѣтъ, не брата… какъ друга, вѣрнаго друга.
Оставаясь одинъ, Реновалесъ приходилъ въ ужасъ отъ откровенности Кончи. Она вполнѣ отвѣчала своей репутаціи – симпатична, красива, но безъ всякихъ нравственныхъ принциповъ. Что касается себя самого, то онъ ругалъ себя на оригинальномъ жаргонѣ изъ періода богемы въ Римѣ, сравнивая себя со всѣми рогатыми животными, какія приходили ему въ голову.
– Я не пойду туда больше. Это позоръ. Хорошую роль я играю тамъ, нечего сказать!
Но стоило ему не ходить къ графинѣ два дня, какъ являлась Мари, горничная француженка Кончи, съ надушеннымъ письмецомъ, или оно приходило по почтѣ, скандально выдѣляясь среди остальной корреспонденціи маэстро.
– Ахъ, какая женщина! – думалъ Реновалесъ, торопливо пряча пригласительную записку. – Какъ она неосторожна! Въ одинъ прекрасный день ея письма попадутся на глаза Хосефинѣ.
Котонеръ, который слѣпо обожалъ своего кумира и считалъ его неотразимымъ, воображалъ, что графиня де-Альберка безъ ума отъ маэстро, и печально покачивалъ головою.