– Ахъ, Реновалесъ, не влюбляйтесь никогда. Это форменный адъ. Вы не знаете, какъ счастливы люди, когда свободны отъ этихъ мукъ.
Но маэстро оставался безчувственнымъ къ ея слезамъ. Взбѣшенный ея откровенностями, онъ ходилъ по комнатѣ, сердито жестикулируя, точно дома въ мастерской, и говорилъ грубо и рѣзко, словно съ женщиною, которая открыла ему всѣ свои секреты и слабости. Чортъ возьми! Что ему за дѣло до всего этого? Она смѣетъ звать его для такихъ вещей!.. Но Конча жалобно вздыхала въ постели! Она была совсѣмъ одинока и очень несчастна. Маэстро былъ ея единственнымъ другомъ, отцомъ, братомъ. Кому же ей повѣдать свои горести, какъ не ему? И оживляясь изъ за молчанія маэстро, который чувствовалъ себя въ концѣ концовъ растроганнымъ ея слезами, она собиралась съ духомъ и высказывала свое желаніе. Реновалесъ долженъ былъ повидатьси съ Монтеверде и хорошенько отчитать его, чтобы тотъ одумался и не заставлялъ ее больше страдать. Докторъ глубоко уважалъ Реновалеса и былъ однимъ изъ его искреннѣйшихъ почктателей. Конча была твердо увѣрена въ томъ, что двухъ словъ маэстро будетъ достаточно для обращенія Монтеверде въ покорнаго агнца. Реновалесъ долженъ былъ показать, что она не одинока, что у нея есть защитникъ, что никто не смѣетъ безнаказанно смѣяться надъ нею.
Но она не успѣла высказать своей просьбы до конца, какъ художникъ въ бѣшенствѣ забѣгалъ вокругъ кровати, размахивая руками и отчаянно ругаясь.
– Чортъ побери! Только этого не доставало. Въ одинъ прекрасный день вы попросите, чтобы я вычистилъ ему сапоги. Да вы съ ума сошли, матушка! Что вы воображаете? Хватитъ вамъ графа въ видѣ объекта для насмѣшекъ. Оставьте меня въ покоѣ.
Но графиня металась по постели, громко заливаясь слезами отчаянія. Нѣтъ у нея друзей! Маэстро такой же, какъ другіе. Если онъ не исполнитъ ея желанія, то она положитъ конецъ ихъ дружбѣ. Обѣщать и клясться онъ умѣетъ, а когда дѣло доходитъ до маленькой жертвы, онъ сейчасъ на попятный.
И графиня хмурилась и принимала ледяной и грозный видъ оскорбленной королевы, обнажая при этомъ нечаянно свое бѣлое тѣло. Теперь она хорошо знала его и видѣла, что жестоко ошибалась, разсчитывая на его помощь. Смущенный ея гнѣвомъ, Реновалесъ пытался объясниться, но она дерзко останавливала его.
– Исполните вы мою просьбу илинѣтъ? Разъ… два…
Да, онъ исполнитъ ея желаніе; онъ уже такъ опустился, что еще одно униженіе ровно ничего не значитъ. Онъ отчитаетъ доктора и пвыскажетъ ему въ лицо упрекъ за пренебреженіе къ такому счастью. (Эти иослѣднія слова онъ произносилъ вполнѣ чистосердечно, и голосъ его дрожалъ отъ зависти). Что еще угодно отъ него грозной повелительницѣ? Она могла требовать, не стѣсняясь. Если нужно, онъ вызовегь графа со всѣми его орденами на дуэль и убьетъ его, чтобы дать ей свободу и возможность навѣки соединиться съ поганымъ докторишкой.
– Шутъ гороховый! – говорила Конча, радостно улыбаясь. – Вы симпатичны и милы, какъ никто, но всетаки скверный человѣкъ. Подойдите, сюда, гадкій.
И отодвинувъ прядку его волосъ, она поцѣловала художника въ лобъ, смѣясь надъ дѣйствіемъ своего поцѣлуя. Ноги его задрожали, а руки попытались обнять теплое, продушенное тѣло, которое ускользало отъ него подъ тонкую простыню.
– Я васъ только въ лобъ поцѣловала, – кричала Конча протестующимъ тономъ. – Это былъ братскій поцѣлуй, Маріано! Перестаньте же, вы дѣлаете мнѣ больно. Я закричу! Я позову горничную!
И она дѣйствительно закричала, признавая свою слабость и чувствуя, что должна скоро уступить дикому и властному напору. Рѣзкіе звуки электрическаго звонка наполнили извилистые корридоры внутреннихъ покоевъ. Дверь открылась, и вошла Мэри въ бѣломъ передникѣ и чепцѣ, серьезная и сдержанная. Привычка видѣть и понимать все дѣлала ея блѣдное, слегка улыбающееся лицо безстрастнымъ и совершенно равнодушнымъ.
Графиня протянула Реновалесу руку съ ласковымъ спокойствіемъ, какъ-будто приходъ горничной помѣшалъ ихъ прощанью, и высказала сожалѣніе, что онъ такъ скоро уходитъ. Вечеромъ они увидятся въ Королевскомъ театрѣ.
Когда художникъ вдохнулъ на улицѣ свѣжій воздухъ и очутился среди людей, ему показалось, что онъ очнулся отъ кошмара. Онъ чувствовалъ отвращеніе къ самому себѣ. «Ты – форменный дуракъ, маэстро». Онъ не могъ спокойно думать о своей слабости, побуждавшей его исполнять всѣ прихоти графини, и о глупомъ согласіи на посредничество между нею и любовникомъ. На лбу его горѣлъ еще поцѣлуй графини; онъ сохранялъ еще ясное ощущеніе атмосферы спальни, пропитанной ночнымъ дыханіемъ продушеннаго тѣла, Мысли его приняли оптимистическое направленіе. Шансы его стояли недурно. Предстоящій путь былъ непріятенъ, но велъ къ осуществлеиію его желаній.